Монах стучал колотушкой.

Он делал это не первый день. День? Ночами он делал то же самое. Руки дрожали от усталости, колотушка норовила вывернуться из онемевших пальцев. Губы тоже онемели, слова молитвы превращались в невнятное бормотание умалишенного. Их трудно было разобрать, кроме общеизвестного:

— Славься, будда Амида!

Возвышаясь над алтарем, Амида равнодушно смотрел на монаха. Эту статую — украшение и главную святыню храмового павильона Анкокудэн — более шести столетий назад вырезал из черного дерева святой инок Гэнсин, автор «Собрания сведений о возрождении». Рискуя прослыть еретиком, Гэнсин утверждал, что истинно верующий стремится не к совершенству, а к человечности, и посох для продвижения по Пути для такого человека — не медитация, а добрые дела.

Монах сомневался, что дело, которое он делал сейчас, доброе.

От многократного повторения, а может, от бессонных ночей слова молитвы стирались, как подошвы сандалий на каменистой горной тропе. Они утрачивали смысл, и это было хорошо. Можно забыться, отвлечься. Иначе, вопреки тому, что он говорил вслух, монах мысленно кричал: «Не слушай меня, Амида Нёрай, владыка бесконечной жизни! Да, я произношу ужасное, я вынужден, но ведь тебя, о великий, никто не вынуждал внимать мне? Не слушай, отвернись, закрой уши…»

Есть приказы, которых нельзя ослушаться. Есть люди, которым нельзя не подчиниться. И есть цели, которых нельзя достичь.

Он двигался по кругу, засыпая на ходу от одуряющего утомления, из последних сил стараясь не поскользнуться на лакированных досках пола. Вспоминал, как вошел в ворота Даймон, ведущие на храмовую территорию, похожую на небольшой город, со всеми ее павильонами, садами и хозяйственными строениями. Монах не думал, что его проведут через главные ворота, как знатную особу высокого ранга. Он не слишком-то рассчитывал и на средние ворота Сангэдацумон, которые располагались восточнее и отстояли от главных на сто восемь кэн[23] — по числу заблуждений, свойственных живым существам.

О, заблуждения!

Удивление не пристало монахам, особенно тем, кого в народе незаслуженно считают святыми. И все же в тот день он был удивлен. Еще больше он был удивлен, когда услышал, чего от него хотят. С ним были вежливы, и когда он со всей почтительностью спросил, не ослышался ли, ему с ответной вежливостью объявили: нет, вы все поняли правильно.

Приступайте!

Монах не обманывался этой вежливостью. Он хорошо понимал, как все может измениться в один момент. Кто не слышал о выдающемся мастерстве палачей, способных причинить дерзкому тысячу мучений, не посягая на главное — жизнь ослушника? Палачи могут трудиться долго, так долго, что минуты кажутся вечностью.

Что потом? Остров Девяти Смертей?!

Призрак боли и прозябания в земном узилище не пугал монаха. Он согласился на преступное моление не из страха. В молодости он дал обет не отказывать просящему, о чем бы тот ни попросил, и теперь обет требовал исполнения, хотя бы формального.

— Славься, будда Амида!

Черная статуя следила за монахом, не поворачивая головы. Приближаясь к алтарю или удаляясь, грудью, спиной, всем телом он чувствовал этот взгляд — бесстрастный, не выражающий ни презрения, ни одобрения.

Неподалеку от павильона простучали копыта. На земли храма Дзодзё-дзи не въезжали на лошадях, и все же есть люди, которые… Да, отметил монах. Я уже вспоминал об этом. Стук копыт смолк, всадники, вне сомнений, спешились.

Вскоре раздался звук шагов.

Людей было много, не меньше десятка, но в павильон вошли двое — молодой, узколицый, пышно разодетый господин и его сверстник, самурай из сопровождения. Самурая монах видел впервые, господина — во второй раз. Собственно, это по его приказу монаха доставили в храм Дзодзё-дзи, вынудив проделать долгий путь землей, морем и опять землей, и молодой господин был рядом с монахом, когда они оба вошли через ворота Даймон.

Вошли, не въехали.

Что еще монах видел впервые, так это мечи за поясом у молодого господина. Стальные мечи в ножнах, покрытых лаком под цвет досок пола в павильоне Анкокудэн. Совпадение, пожалуй, если говорить о лаке. Хотя есть ли в этом мире, будь он трижды иллюзией, просто совпадения?

Стальных мечей не носили вот уже сто лет, даже больше. Это что-то значит, подумал монах, продолжая стучать колотушкой. Жаль, я не понимаю, что именно.

— Ну? — нетерпеливо спросил владелец меча. — Будда услышал тебя?

Монах замолчал. Хотел ответить, но сперва не мог, закашлялся. Господин ждал, нетерпеливо щелкая пальцами. Вульгарный жест, уместный скорее на базаре, чем в храме, как нельзя лучше демонстрировал состояние души владельца мечей.

— Боюсь, что нет, о великий, — наконец произнес монах.

— Ты уверен?

Монах пожал плечами:

— В чем можно быть уверенным, если мы говорим о будде?

— Тогда, — с нескрываемым раздражением произнес молодой господин, — нам остается только проверить, внял ли будда Амида твоему молению.

— Проверить? — изумился монах. — Как?

Молодой господин извлек длинный меч из ножен. Несколько мгновений любовался отсветами пламени свечей, играющими на стали, и протянул меч самураю.

— Отруби голову этому монаху, — велел он.

Самурай побледнел.

— За что, великий? — прохрипел он. — В чем я провинился перед вами?

Казалось, это не монах, а самурай день за днем молился в храме, вот и сорвал голос.

— Ни в чем, — господин улыбнулся, выказывая благосклонность. — Ты верный слуга, поэтому я и поручаю тебе важное дело. Руби, не мешкай.

— Но ведь я сразу отправлюсь в ад! Разве это не наказание?

Самурай взял меч. Он прекрасно знал, что произойдет, выполни он приказ. Едва голова монаха скатится с плеч, как дух убитого перейдет в тело самурая, захватив его полностью, а дух убийцы отправится прямиком в преисподнюю. Такой закон положил Чистой Земле будда Амида, чья черная статуя сейчас взирала на происходящее без малейшей капли интереса.

Задник — кованый овал, изображающий солнце и клубящиеся облака — недавно покрыли свежей позолотой. На его фоне статуя выглядела темнее обычного. Правую руку Амида вытянул вперед жестом, каким он приглашал умерших последовать за ним в Царство Радости.

— Ерунда! — отмахнулся господин. — Слуга исполняет волю господина, за это не отправляют в ад. Если все произойдет, как ты говоришь, вернее, предполагаешь, ты возродишься в Западном раю, уверяю тебя! Если же исполнилось мое заветное желание, тогда тебе и вовсе нечего опасаться!

— Но что если заняв мое тело, этот монах станет Безликим? Вы же знаете, что бывает, когда фуккацу совершается благодаря корыстному приказу!

— Святой монах станет презренным каонай? Здесь, в храме, перед лицом будды Амиды? После многодневной молитвы, обращенной к будде? Ты понимаешь, какие глупости сейчас говоришь?!

— Но…

— Хватит слов! Ты не расслышал мой приказ?

Есть приказы, успел подумать монах, прежде чем меч взлетел и опустился, которых нельзя ослушаться. Есть люди, которым нельзя не подчиниться. И есть цели, которых нельзя достичь.