Фонари на нашей улице с наступлением темноты зажигают исправно. Жаль, развешаны они, мягко говоря, не слишком часто. Я бежал, ныряя из зыбкого света в жадную темень, как в морскую волну, и снова выныривая на свет. Тень моя то безнадежно отставала, теряясь позади, то выпрыгивала вперед, словно желая первой достичь цели. Редкие соседи, возвращаясь по домам, с удивлением оборачивались мне вслед: куда это Торюмон-младший мчится, как угорелый, на ночь глядя, да еще и босиком?
Не сошел ли бедняга с ума?
Они были недалеки от истины: до помешательства мне оставалась пара шагов. Чувства обострились до предела, как бывает в моменты величайшей опасности, и то, что опасность грозила не мне, лишь подливало масла в огонь, грозя выжечь душу и разум дотла.
У дома Кэндзиро фонарей не было. Ближайший прятался шагах в тридцати за старой сливой. Свет, просеянный сквозь ее листву, превращал забор и ворота в пятнистую шкуру невиданного зверя.
Я с разгона врезался в ворота плечом. Створки с визгом распахнулись. Саднили сбитые ступни; саднило в боку от долгого бега. Хрип рвался из груди, словно рык, когда я вспорхнул на веранду, прыгнув через ступеньки, и без церемоний рванул в сторону дверь, ведущую в дом.
Да, я не ошибся.
Они были здесь. Они оба.
С крюка свисал дешевый масляный фонарик, затянутый светло-желтой бумагой без рисунка. Его света мне хватило, чтобы разглядеть Кэндзиро, склонившегося над столом, и нависшую над ним Ран, — с жадным вниманием она заглядывала старьевщику через плечо. Стол был полностью расчищен и застелен куском чистого полотна.
На полотне лежало хинава-дзю.
Ружьё Ран.
Что Кэндзиро делал с ружьем, я рассмотреть не успел. С быстротой атакующей змеи моя жена обернулась ко входу и, не раздумывая ни мгновения, прыгнула вперед. Уклониться или защититься я не успел; да я и не собирался уклоняться или защищаться. Два твердых кулачка врезались мне в грудь. Ран била со всей силы, вложив в удар и вес, и короткий разбег. Кого другого просто вынесло бы за порог, а может, и вовсе во двор — кубарем со ступенек.
И меня бы вынесло, только не сегодня.
Нет, не сегодня. Я врос в пол, пустил корни. Стоял на месте. Даже не покачнулся. Боль в ушибленных ребрах? Ерунда. Бывало и хуже.
Много хуже.
Ран будто на стену налетела. Каменную стену, — не решетчатую раму сёдзи[21], обтянутую бумагой. Вскрикнула, отпрянула; схватилась за левое запястье. Нет, не вывих, холодно отметил я. Ушиб или растяжение.
Жене больно? Да, конечно.
Спокойствие сковало меня обжигающим льдом. Дыхание выровнялось. Ран никогда не отступает. Ран сражается до конца. Какие могут быть сомнения? Я ждал повторной атаки; я так ее ждал, что Ран, прежде чем напасть снова, задержалась на миг, взглянула мне в лицо — и попятилась.
Узнала? Конечно, узнала.
И не узнала в то же время. Кого она видела сейчас?
Не хочу об этом думать. Не хочу знать.
— Ты… я… он…
Никогда еще с губ моей жены не срывался столь бессвязный лепет.
— …он обещал… сказал: оно оживёт!..
Я молчал. Ждал.
— Там же частицы душ! Следы хозяек! Моя мама, бабушка…
Вот на что ты ее купил, дядюшка Кэндзиро.
— Это не твоя мать. Не твоя бабушка.
Слова падали камнями в пруд. Били кулаками в грудь, достигая Ран, заставляя ее вздрагивать и отступать.
— Это — оружие.
— Ты…
— Его создали для убийства. Живое или мертвое, оно несет смерть!
— Я… я…
— Что он за это захотел? За оживление?
— Выстрел! Всего один выстрел!
— Ты спросила, в кого он станет стрелять?
— Что ты такое говоришь? Почему — в кого?! В мишень…
Ран задохнулась, прижала руки к груди. Ну да, она была уверена: Кэндзиро всего лишь мечтает подержать в руках фамильную реликвию и выстрелить из нее по мишени.
Куда же еще?
Фонарь и лютня делали то, чего хотел от них старьевщик. Делали сами, без его прямого участия. Ружье тоже все сделает само? Или Кэндзиро все же придется из него стрелять?
Не важно.
— Ожившие вещи подчиняются тому, кто их подтолкнул. Это будет его ружье, не твое. Забирай его — и идем домой.
— Поздно, — прохрипел Кэндзиро. — Дело сделано.
Пальцы его легко пробежались по шестигранному стволу. Так пальцы музыканта касаются отверстий флейты кагурабуэ[22]. Низко склонившись над столом, старьевщик, усиливая странное сходство оружия с флейтой, дунул в ствол ружья.
— Хотели увидеть чудо? Смотрите!
Даже в мерцающем свете единственного фонаря было видно, что лицо Кэндзиро осунулось еще больше, чем в последние дни. Скулы торчали, под глазами залегли черные тени, щеки испятнал багровый румянец. Свистящее дыхание вздымало впалую грудь. Казалось, ребра вот-вот проткнут кожу и вылезут наружу.
На столе шевельнулось ружьё.
Хинава-дзю дрожало, как в лихорадке. Оно издавало тонкий омерзительный дребезг, от которого у меня заныли зубы. Ствол ворочался в ложе, крепежные бамбуковые штифты ходили ходуном, готовы выскочить из отверстий. Выгнутая рукоять из красного дуба скребла по столешнице. Сам собой вспыхнул, зардевшись, кончик фитиля.
Не понимая, что делаю, я прикрыл собой Ран. Заряжено ли ружье? А может, для живого хинава-дзю это больше не имеет значения?! Во что оно сейчас превратится? Какой облик примет? Что прикажет ему Кэндзиро?! Он не захочет, чтобы мы помешали ему отомстить…
Ружье дергалось и дребезжало всё отчаянней. Лишь латунный механизм, тускло блестевший в свете фонаря, оставался неподвижен. Странно, это была единственная действительно подвижная часть хинава-дзю.
Сердце? Если так, оно не желало биться.
Фитиль вспыхнул ярче — и погас, испустив тонкую струйку дыма.
Испустил дух?
Ружье замерло на столе. Мертвое. Неподвижное.
Старая вещь. Просто старая вещь.
— Нет-нет-нет! — забормотал Кэндзиро. — Этого не может быть!
Он сунулся к ружью, но в последний момент отдернул руку, не решаясь прикоснуться.
— Почему?! Я все сделал пра-кха-кха!..
Его скрутил приступ надсадного кашля.
Я шагнул ближе, склонился над ружьем, вгляделся. На крышке латунного механизма была гравировка. Раньше я никогда не обращал на нее внимания, да Ран и не очень-то позволяла мне прикасаться к ее сокровищу. Я склонился ниже — и разглядел символ, который сразу узнал.
Никогда в жизни мне не доводилось видеть таких растений. Бамбуковая роща? Я уже ясно различал коленчатые стволы, характерные для бамбука. Но у бамбука ствол прямой. Что же торчит поперек? Ветка? Две ветки, растущие в разные стороны? Почему я не вижу других веток? Есть ли в мире такая порода бамбука?!
Разве бамбук растет крестом?!
Кладбище в деревне Фукугахама. Кладбище кириситан.
И еще:
Храм выглядел вполне обычным домом, разве что побольше своих соседей. Он казался надежным и крепким. Крышу недавно перекрывали — солома желтая, еще не успела посереть. На крыше был установлен уже известный нам знак, он-то и привлек мое внимание.
Крест.
Не из бамбука, а из тщательно оструганных досок.
Крест.
Символ кириситанской веры, пришедшей из-за моря.
Он был выгравирован на крышке механизма. Я не знаток ружей — кроме хинава-дзю, принадлежавшего семье Ран, я видел лишь пару ружей на старых гравюрах. Огнестрельное оружие южных варваров отличалось от того, что было сделано нашими кузнецами по его подобию. Ложа, рукоять, — вне сомнений, ружье Ран изготовили в Стране Восходящего Солнца.
Но механизм с крестом…
Если варварское ружье пришло в негодность — кто же станет выбрасывать такую ценную, а главное, исправную деталь? Сердце оружия? Конечно же, его использовали по назначению, встроив в новое ружье. Ствол, ложа, рукоять были рождены у нас, но главный механизм прибыл издалека!
Чужак. Да, чужак.
Кириситанский храм с крестом на крыше встал на пути закона будды Амиды в Фукугахаме. Варварский механизм с крестом не позволил хинава-дзю ожить. Кэндзиро, ты все сделал правильно, по науке дядюшки Цукасу. Но этого ты учесть не мог.
Что ж, и чужая вера может оказаться полезной.
Я не стал ничего объяснять старьевщику. Просто взял со стола ружье — оно не шевельнулось — и вручил его Ран.
— Идем домой, — сказал я.
И вышел из дома, не оглядываясь.
Утром следующего дня я отправился в суд.