— Я испугалась.

— Стать старьевщицей? Женщины тоже с такого живут.

— Нет, не этого. Ремесло как ремесло, не хуже других. Дело в другом: Цукаса сказал, что у меня есть талант. Сказал, что видит меня насквозь.

— Талант предвидеть цукумогами?

— Не только предвидеть. Останавливать. Подталкивать. Ладить с ними, если они уже ожили. Подчинять своей воле.

Чихэру покосилась на бакэ-дзори. Те, нимало не интересуясь нашим разговором, наворачивали круги по кухне, шаркая подошвами. Двигались они строго по очереди, словно были надеты на ноги невидимки.

— Так чего же ты испугалась? Их же ты не боишься?

— Их — нет. Привыкла. Только цукумогами не всегда безобидны. Могут до смерти напугать, завести в пропащее место, с ума свести. А любой старьевщик хоть изредка, да сталкивается с ними. Я боялась, а Цукаса упорствовал, в ученицы тащил. Говорил, что должен свой дар дальше передать, иначе не помрет. Так у них в семье спокон веку заведено. Я и сбежала…

— Ты видела много оживших вещей? Когда жила с Цукасой?

— Только их.

Не оборачиваясь, старуха безошибочно махнула рукой в сторону бакэ-дзори. Те насторожились, замерли на месте.

— Других не видела, но от Цукасы много разного слыхала. Он меня этим в ученицы манил, думал, я на волшебство клюну.

— Про живой фонарь он говорил?

— Тётин-обакэ? Да, господин.

— Описывал, как такой фонарь выглядит? Как себя ведет?

— Да как они себя ведут? Как пьяные самураи. Безобразничают да хулиганят! Летают по ночам, в окна заглядывают. Бывает, что и в дома залетают. Людей пугают. А видом они…

Чихэру поискала взглядом свою клюку. С видимым усилием поднялась, опираясь на нее.

— Видом они примерно такие…

Старуха взмахнула рукой, неуклюже попыталась подпрыгнуть. Принялась гримасничать, качалась из стороны в сторону.

— Нет, не смогу, господин. У Цукасы лучше получалось. Вы обождите, я мигом…

С неожиданным проворством Чихэру заковыляла прочь из кухни. Бакэ-дзори последовали за ней. Вскоре старуха вернулась — одна, без сандалий, зато с липовой доской в руках. На доске красовались письменные принадлежности: тушечница с заранее растертой и разведенной тушью, деревянный стаканчик с кистями и стопка листов рисовой бумаги.

Можно было не сомневаться, что сокровища грамотея принадлежали хозяину дома. Единственно, что меня удивляло, так это полная боевая готовность принесенного. Предположить, что до моего прихода Чихэру упражнялась в каллиграфии, я не мог.

Словно желая немедленно опровергнуть меня, старуха уселась напротив и взяла кисть.

— Вот он, тётин-обакэ.

Несколько уверенных взмахов — и на бумаге возник фонарь. У тётин-обакэ имелось подобие лица: два выпученных глаза, лезших наружу из дырок, и широко разинутый рот-трещина. Изо рта издевательски высовывался непомерно длинный язык.

Я узнал эту гримасу!

Когда, покидая храм Тысячерукой Каннон, я оглянулся, мне привиделось, будто красный фонарь возле алтаря состроил мне жуткую рожу. А еще ровно так же пучил глаза и высовывал язык несчастный Таку Миура, когда у него пытались забрать свечу.

— Да у тебя талант, Чихэру! Мастерский рисунок!

— Вы очень добры, господин. Я с детства любила рисовать. Цукасу рассказывал мне, как выглядит ожившая вещь, а я рисовала. Он давал указания, я правила, пока не получалось, как он хотел. Он-то знал, как они выглядят!

— Нарисуешь других цукумогами?

Вместо ответа старуха снова взялась за кисть.

От входа в дом донеслось:

— Карарин, корорин, канкорорин!

Глаза три, глаза три, зуба два!

— Это они ваши гэта дразнят, — уведомила Чихэру, не отрываясь от рисования. — Два зуба — поперечины на подошве. Три глаза — дырочки для ремешков… Вот, смотрите, господин.

Существо было похоже на человекообразный зонтик. Широкая соломенная шляпа — раскрытый верх зонта. Худющее тело — длинная ручка. Единственная «нога» зонтика напоминала две ноги, плотно сведенные вместе.

У меня засосало под ложечкой. Вспомнился попрыгунчик Тацуя.

— Это каса-обакэ.

— Чудесно! Ты могла бы зарабатывать на рисунках.

— Я и зарабатывала, господин. Рисовала друзей Цукасы, уличные сценки. И цукумогами тоже, да. Цукаса носил мои рисунки резчику, тот делал с них доски для гравюр. Оттиски продавали в книжной лавке.

— Под твоим именем? — не поверил я. — Или под именем Цукасы?

— Ну что вы, господин, я ведь женщина! Цукаса придумал мне другое имя: Хисикава Киёмото. Людям нравилось, мы неплохо зарабатывали.

— А сейчас?

— А что — сейчас? Как — сейчас? Когда я сбежала от Цукасы, поначалу жила одна. Потом — с плотником Макото, только он считал мои рисунки глупой забавой. Отнести резчику? Об этом он и слышать не хотел! Вот четвертый муж, корзинщик Сота, — он согласился. Но резчик его прогнал. Сказал: «Что ты мелешь! Уже четырнадцать лет не было ни одной работы Хисикавы Киёмото. Он наверняка умер. Это подделка, обманщик! Или ты где-то украл этот рисунок? Вот я полицию кликну!» С тех пор я если и рисовала, то лишь палкой на песке. Но когда зашла в этот дом…

Она могла не продолжать. Конечно же, увидев эту мечту нищего художника, старуха не удержалась.

— Завтра сходи в обитель Вакаикуса, — строго приказал я. — Нет, лучше послезавтра. Найдешь там настоятеля, я его предупрежу.

— Я знаю святого Иссэна, господин. Кто его не знает?

— Скажешь, что тебя прислал Торюмон Рэйден. Не ошибись: Торюмон Рэйден. Покажешь ему рисунки, расскажешь свою историю. Уверен, он что-нибудь придумает.

— Тысяча благодарностей, господин! Вы очень добры.

— А пока скажи: ожившую лютню тебя Цукаса когда-нибудь просил нарисовать?

— Бива-янаги? А как же! Долго возились, он все поправлял…

— Изобразишь?

— С радостью, господин.

Вскоре с листа бумаги на меня уставился слепыми бельмами лысый монах. Лютню он держал в руках. Нет, лютня росла из его рук!

— Монах? Почему монах?

— Цукаса сказал, так выглядит бива-янаги. Она принимает облик слепого монаха с лютней.

Все сошлось. Гримасничающий фонарь, слепой монах с лютней. Передача таланта ученику. Нацуки, несчастная самоубийца, прости меня! Я думал, это твой мстительный дух преследует троицу гуляк. Ты же умерла, как жила, — тихо и безропотно, даже не помышляя о мести.

За тебя мстили цукумогами — вещи, которых подтолкнули!

Чихэру говорила про дядюшку Цукасу: «Это забрало у него кусочек души. Плохо ему было, очень плохо!» Дядюшка Кэндзиро, я помню, как ты выглядел, когда мы виделись в последний раз.

Плохо ты выглядел, очень плохо.

Таро Кисида сказал мне на берегу: «Я буду третьим». Тогда я не понял его, зато теперь очень даже понимал. Очередная вещь, ожившая под влиянием Кэндзиро, придет за ним.

— …замечательно сохранилось! Надо же, столько лет… Вы не только отличный стрелок, госпожа! Вы еще и образцово следите за своим оружием! Оно в прекрасном состоянии. Никто бы не управился лучше!

— Вы мне льстите. Я всего лишь жалкое подобие моей матушки. А она — моей бабушки…

Бабушка. Прабабушка. И так до рядовой «бабочки», служившей под началом неистовой воительницы Сэн Нагаёши, в девичестве Икеда.

Ружью моей жены было больше ста лет.

А Кэндзиро, похоже, не собирался отступать.