Пороховой дым уже рассеялся.

Из последних выцветших прядей, словно из тумана, тающего под солнцем, проступила Ран с ружьем. За ней, ближе к забору, на высокой подставке красовались иззубренные останки разнесенного пулей кувшина. Сосед-гончар взял себе ученика, и результаты его неудач забирала моя жена, используя в качестве мишеней.

Ружье Ран перезаряжала, не глядя. Смотрела же она на худосочного мужчину, старше меня лет на десять. Одежда скромного мышиного цвета — чистая, но поношенная, местами аккуратно залатанная, — шляпа из соломы, через плечо — потрепанная сумка.

— …замечательно сохранилось! Надо же, столько лет… Вы не только отличный стрелок, госпожа! Вы еще и образцово следите за своим оружием! Оно в прекрасном состоянии. Никто бы не управился лучше!

— Вы мне льстите, — Ран из последних сил притворялась скромницей. — Я всего лишь жалкое подобие моей матушки. А она — моей бабушки…

— Семейное искусство, понимаю! О, господин Рэйден!

— Доброго дня, дядюшка Кэндзиро.

— Наидобрейшего!

Этого человека я знал. Почему дядюшка, при его-то молодости?

Сейчас расскажу.

Жил в нашем квартале старьевщик, дядюшка Цукаса. Сколько лет было старику, никто не знал. Кое-кто шутил, что дядюшка Цукаса застал еще Страну Восходящего Солнца. А может, и не шутил.

Как бы то ни было, дело свое дядюшка Цукаса знал хорошо. Что ни делай, человек способен стать мастером. Сломанные, безнадежно испорченные вещи, — чайные столики, сундуки, фонари, зонтики, веера, одежда, обувь, сямисэны и кото[20], подставки из орехового дерева и бука — пройдя через руки старика, они преображались и обретали второе рождение.

Желающие приобрести их за умеренную цену выстраивались в очередь. Тем дядюшка Цукаса и жил.

Обитал он в захудалом домишке, там же оборудовал свою мастерскую. Время от времени совершал обход квартала, стучался в ворота в поисках вещей, от которых хозяева хотели бы избавиться за сущие гроши, — и возвращался домой с добычей.

Два или три года назад, уже не помню, у дядюшки Цукасы поселился бездомный ронин по имени Кэндзиро. Поговаривали, что раньше он жил в других местах, даже был женат, но супруга тяжело заболела — и, утратив надежду на выздоровление, покончила с собой, дабы не обременять мужа. Грустная история, да. Вот и Кэндзиро тоже загрустил, отправился странствовать и в итоге осел у нашего старьевщика.

Ноги к тому времени стали отказывать старику, так что помощник пришелся кстати. Дядюшка Цукаса еще некоторое время ковылял по кварталу, бережно поддерживаемый Кэндзиро, и представлял всем своего помощника. А потом за добычей стал выходить один Кэндзиро. Старик сидел дома, чинил разный хлам и учил ронина премудростям своего ремесла.

Искусства? Ну, не буду спорить.

Вскоре старик умер: заснул и не проснулся. Хорошая смерть, лёгкая. Думаю, дядюшка Цукаса ее заслужил.

Помощник стал наследником. К нему перешли и дом, и дело, и прозвище «дядюшка Кэндзиро», несмотря на молодой возраст. К нему перешел и талант — старье, выходя из-под его рук, оборачивалось вещами, полезными в хозяйстве.

Короче, насчет Кэндзиро можно было не тревожиться. Вне сомнений, зашел к моему отцу забрать одежду, какая сносилась, а тут Ран с ружьем. Вещь редкая, старинная — ружье, а не моя жена! — любой заинтересуется.

Кэндзиро никогда не отличался завидным здоровьем. Но сегодня он выглядел хуже обычного. Лицо приобрело землистый цвет, под глазами набрякли синюшные мешки. В самих глазах — лихорадочный блеск, будто у старьевщика жар.

— С тобой все в порядке? — спросил я. — Сходил бы к лекарю, а?

— Благодарю за заботу, господин. Я здоров. Устал очень: срочный заказ, работал всю ночь.

— Тогда идем пить чай. Восстановишь силы!

— Тысяча благодарностей! Мне, право, неловко…

— Тем не менее, я настаиваю…

Он согласился с третьего раза. Достойный человек, да.

— А ты, Ран? Уверен, все истории ты уже выслушала. Не хочешь ли теперь послушать мою?

— Я зарядила ружьё. — Ран колебалась. — Его нельзя оставлять заряженным.

Это, значит, поставить новую мишень. Прицелиться, выстрелить. Почистить ружье после выстрела. Просто пальнуть в забор было недостойно Ран.

— Ничего не случится, если ты выстрелишь после чаепития.

— Слово мужа — закон. Я подчиняюсь.

Стараясь не хихикать, Ран тщательно загасила фитиль и поставила ружье в стойку на веранде. По дороге моя жена все оглядывалась. Словно опасалась, что оружие само разожжет фитиль и примется палить почем зря.