Быстроногий Таро сбегал к мосту и нанял паланкин.

Завидев издалека нашу примечательную компанию, носильщики уверились, что самураи под хмельком собрались в веселый квартал, забыв, что днем квартал закрыт для посетителей, а одного гуляку уже ноги не держат, вот и наняли для него средство передвижения. Потребовали не опускать шторки, согласно указу, или опустить, укрывшись от чужих глаз, но за дополнительную плату.

Разглядев нас получше, носильщики засомневались насчет веселого квартала. Узнав же, кто их нанял — полиция, суд, служба Карпа-и-Дракона и духовенство в одном, так сказать, горшке! — носильщики сбежали бы прочь, плюнув на возможность заработка, когда б не тяжелый паланкин и страх наказания.

За неподчинение властям можно и в тюрьму угодить.

— Куда? — изумился старший, узнав адрес доставки.

— В храм Каннон, — повторил я.

Преподобный Цудзи кивнул, подтверждая.

— И шторки задерни, — буркнул Хизэши, награждая носильщика подзатыльником. — Нечего тут глазеть!

Паланкин, подумал я. Все началось с рассказа о паланкине, и вот — опять паланкин, шторки, носильщики из-под моста. Знак? Знамение? Хочется верить, что доброе.

Дорога обошлась без приключений. Не желая заходить на территорию храма, носильщики высадили нас — в смысле, одержимого Таку — у ворот. Дальше он шел, подхваченный с двух сторон Таро и Хизэши, и даже не шел, а висел у них на руках, подогнув ноги, и блаженно ухмылялся, словно был беззаботным облаком и парил в небесах.

За входом нас встретил пруд с карпами — радужными, жирными, ленивыми. Предложи им кто-нибудь выйти в драконы, двинувшись против течения, — карпы засмеяли бы глупца. Все, что они предприняли, так это подплыли к краю пруда и сделали рты колечками, рассчитывая, что мы насыплем им крошек.

На декоративном мостике, перекинутом через пруд, выгибала спину рыжая кошка, полностью копируя изгиб моста. Нами она пренебрегла, следя за рыбой.

Мы прошли дальше по мощеной дорожке, отделявшей сад камней, маленький и аккуратный, от другого сада, где росло множество слив. Сливы, вновь подумал я. Все началось с рассказа о цветении сливы, и вот — опять сливовые деревья. Знак? Знамение?

Опять же, карпы…

Что за чепуха лезет в голову!

В храме нас встретила статуя Каннон. Богиню милосердия и спутницу будды Амиды вырезали из камфорного дерева и покрыли позолотой — давней, изрядно стершейся со временем. На помосте по обе стороны от Тысячерукой стояли статуи поменьше — помощники богини, стражи и защитники. Среди них я с нескрываемой радостью обнаружил своего небесного тезку, бога-громовика Рэйдена, и снова подумал о знаках, преследующих меня сегодня, как охотничьи собаки — оленя в горах.

Неудачное сравнение, знаю.

Неблагоприятное.

Перед алтарем висел красный фонарь огромных размеров. С его боков свешивалось множество тонких веревочек, усеянных записками, трепещущими на сквозняке. Когда одержимый увидел этот фонарь, он прямо застонал от восхищения. Блаженство сочилось из всех его пор, Таку стал проседать в руках товарищей, как если бы стал тяжелей вдвое, втрое, — и его в результате пришлось посадить прямо на пол.

На наше счастье, посетителей в храме не было, зал пустовал.

— Это записки с просьбами, обращенными к богине, — преподобный Цудзи кивком указал на фонарь. — Их пишут прямо здесь или приносят с собой, а потом приклеивают к веревочкам. Сейчас я напишу записку, где буду просить милосердную Каннон изгнать чуждый дух из тела вашего друга. Как его зовут?

— Таку, — ответил судебный секретарь. — Таку Миура.

— Очень хорошо. Или, может быть, вы сами хотите написать записку?

— Благодарю, не стоит, — отказался я. — Мы полностью доверяем вам.

— Как вам будет угодно.

Подойдя к столику с письменными принадлежностями — я поначалу и не заметил этот столик! — монах обмакнул кисточку в заранее разведенную, не успевшую засохнуть тушь и стал быстро-быстро писать. Мне хотелось подойти, прочесть записку, но я решил, что Каннон может оскорбиться таким недоверием, выказанным ее служителю, и остался на месте.

— Доки-доки! — выдохнул Таку, любуясь фонарем.

Таким возгласом, похожим за звук учащенного сердцебиения, актеры выражали волнение перед выходом на сцену. Уж не знаю, что заставило волноваться одержимого, но дар обычной человеческой речи он, похоже, утратил.

— Доки-доки!

Преподобный Цудзи помахал запиской в воздухе, давая туши просохнуть, другой кисточкой взял каплю клея из баночки, стоящей рядом, смазал бумагу и направился к фонарю. Там он ловко приклеил записку к веревочке, выказав немалый опыт, и отступил назад. Губы его беззвучно шевелились: если Цудзи читал молитву или цитировал сутру, то я ничего не слышал.

Веревки двигались. Записки трепетали.

Одержимый счастливо засмеялся. Когда он грудой тряпья повалился набок, дернулся и затих, мы сперва не поняли, что происходит. Переглянулись в растерянности, уставились на неподвижного Таку, на монаха, который был растерян не меньше нашего. Хизэши опомнился первым — присел рядом с одержимым на корточки, приложил пальцы к шее. Тронул губы, пытаясь уловить дыхание; встал, бледный, как луна в тумане.

— Он мертв, — объявил Хизэши.

— Признаков фуккацу не обнаружено, — хрипло произнес я, борясь с сильным головокружением. — Просто умер, и все.

Вот дурак!