Исиба Кимура, сын и наследник главы торгового дома Исиба, второго по величине и значению в Акаяме, брел ночным городом в прекрасном настроении.

Да, время любоваться цветением сакуры уже прошло, а время любоваться полевыми цветами еще не наступило. Но гейша Момоко, самая изобретательная из присутствующих на вечеринке женщин, предложила купить в лавке искусственную ветку сакуры с обильными цветами из бумаги, поставить ее в вазу и наречь подлинной. После того, как идея Момоко воплотилась в жизнь, гейша предложила сыграть в «Пять полевых цветов», предварительно закупившись должным количеством выпивки.

Все горланили хором песню-считалку, а тот счастливчик, на кого выпадало «и еще один», делал такое, о чем не принято рассказывать в приличных компаниях.

Некоторое время Кимура хихикал, вспоминая, насколько неприличной была их компания, а потом он услышал шаги. Звук доносился с улицы, откуда Кимура только что свернул в переулок, узкий и темный, и звук этот был странным. Казалось, кто-то шел, нет, не шел, а прыгал вдогон гуляке: шлеп-шлеп-шлеп!

Если там и были еще чьи-то шаги, — кажется, были! — их практически полностью заглушало шлепанье прыжков.

Кимура был пьян, но не слишком. Во всяком случае, вместо хмельной отваги в нем проснулся хмельной страх. Это самурай бежит навстречу опасности, выхватив плеть и сыпля проклятьями, а торговцу и выхватить нечего, поэтому торговец бежит от опасности прочь, готовясь позвать на помощь ночную стражу.

Это Кимура и сделал — кинулся наутек.

Он не замечал, что вместо того, чтобы позвать стражу, продолжает хрипеть песню-считалку. Вот сейчас ему выпадет «и еще один» — а кому еще, если рядом никого нет? — и придется сделать то, чего не делают в приличных компаниях, чего вообще делать нельзя. Вот сейчас, прямо сейчас…

Тупик.

Кимура плохо понимал, где он свернул не туда, но тупик есть тупик. Обернувшись назад, он увидел, что обратный путь ему закрыт. К Кимуре, вытянув руки вперед, прыгал человек в странных одеяниях. Да, прыгал на двух ногах — шлеп-шлеп! — и довольно шустро. Когда человек приблизился, стало ясно, что одет он в халат с белой оторочкой, длинный и тяжелый, а украшает халат квадратная нашивка на груди, изображающая единорога. Голову прыгуна венчала шапка, похожая на пирог, с гребнем и длинными «ушами».

Но не халат и шапка заставили Кимуру онеметь, и даже не странный способ передвигаться скачка̀ми. В молочно-желтом свете луны, выглянувшей из-за облаков, кожа преследователя была бледной, как у покойника, с легкой прозеленью, а пальцы завершались крючковатыми ногтями, похожими на когти. На лоб прыгун наклеил бумажную печать, чья лента уходила назад, под шапку. Прочесть, что написано на печати, Кимура не мог, и не потому, что темно, и не потому, что страшно, а потому что он не знал изображенных там иероглифов.

— Колокольчик, — бессмысленно выдохнул Кимура. — Одуванчик.

— И еще один, — рассмеялся прыгун.

Неожиданно сильные пальцы вцепились в Кимуру. Сын и наследник главы торгового дома Исиба, не знавший в своей жизни ни насилия, ни принуждения, почувствовал, как его без лишних церемоний встряхнули, ударили спиной о стену, — и жизненные силы начали покидать несчастного, вытекая из тела прочь.

В тупике и без того стояла омерзительная вонь, но сейчас к ней добавился новый оттенок. Ноздри Кимуры раздулись, учуяв слабый, сладковатый запах мертвечины. Голова закружилась, колени подогнулись. Кимура зашелся кашлем, проваливаясь в беспамятство. Все, понял он. Прощай, гейша Момоко!

— Стой! — крикнул кто-то. — Прекрати немедленно!

И прыгун отпустил свою жертву.

Отошел на шаг, продолжая держать руки вытянутыми вперед; замер.

Если бы не стена, Кимура бы упал. А так он просто сполз по стене на землю, оставшись в сидячем положении, и смотрел, ошалело моргая, как к нему приближается спутник ужасного мертвеца-попрыгунчика. Спаситель? Если и так, спаситель был одет как обычный горожанин среднего достатка, но его лицо…

Оно было плотно замотано тряпками, оставив лишь узкие щелки для глаз.

Безликий, сказал себе Кимура. Только презренные каонай, жертвы корыстного использования фуккацу, прятали от окружающих лицо, верней, тот губчатый кошмар, какой был у них вместо лица.

— Жить хочешь? — спросил безликий.

Кимура кивнул.

— Я вижу, ты умный парень, — безликий негромко засмеялся. — Тогда, вернувшись домой, ты скажешь отцу вот что…

И он объяснил, что надо сказать.

— Не могу, — просипел Кимура. — Отец не согласится.

— Жить хочешь? — переспросил безликий. — Если хочешь, сделай так, чтобы отец согласился. Иначе мы снова придем за тобой. И тебе уже ничто не поможет, понял?

Кимура кивнул.

— Жить хочешь? — в третий раз повторил безликий. — Если хочешь, никому не рассказывай о нашей встрече. Разве что отцу, но предупреди его, чтобы делал, что велено, и держал язык за зубами. Иначе жди нас в гости, понял?

Кимура кивнул еще раз.

— В весеннем поле растет пять цветов, — неожиданно запел человек с замотанным лицом. — Ваку-ваку, ё-си-да! Колокольчик, одуванчик… И еще один! Да, и еще один!

Он повторял это на разные лады, смеясь.

И вдруг перестал петь.

— Пойдем, — велел безликий попрыгунчику.

Мертвец закричал. Кимура слушал, что он кричит, следуя за своим господином, слушал, как он это кричит, и боялся, что сию минуту, не вставая с земли, лишится рассудка. Это было бы плохо, очень плохо. Безумец не сумеет добиться от отца верного решения и правильных поступков. А если так, жить безумцу останется недолго.

До очередного шлёп-шлёп-шлёп.