Мне стыдно вспоминать о том, что было дальше.

Мы сидели, привалившись спинами к забору, что огораживал заброшенный дом, и глухой стене тупика, — лишь попрыгунчик стоял, но тоже опершись о забор — и спорили до хрипоты. Спор был единственным, на что у нас еще хватало сил, но никто не хотел показать, что измучен до предела, а посему старался победить хотя бы в словесной схватке.

Я утверждал, что пленников необходимо доставить в полицию. Да, ближайший участок закрыт на ночь. Да, остальные участки тоже закрыты. Ничего, мы разбудим сторожей. Утром начальник участка устроит арестантам хороший допрос — в нашем, разумеется, присутствии. А если сторожа откажутся открыть участок, то у меня есть знакомый ёрики, и уж он примет любого, кого я приведу, хоть у себя дома.

Вести пленников в дом моего приятеля Комацу Хизэши было идеей донельзя глупой, нарушающей все границы пристойности. Но я ничего не мог с собой поделать. Мне до одури хотелось сбагрить это дело на кого-нибудь другого — и забыть о нем навеки, оставить в прошлом, а если и остаться частью дела, то простым свидетелем, и никем иным.

Стыдно, не спорю. Каюсь.

Широно кряхтел и возражал. Он настаивал на том, что пленников надо доставить в нашу управу. Да, управа закрыта на ночь. И ворота заперты, да. Ничего, мы разбудим и внешний караул, и сторожей. А утром проведем допрос, возможно, даже в присутствии господина Сэки. Заявление о фуккацу было подано и принято по всем правилам, значит, наша святая обязанность — продолжить дознание, чем бы оно нам ни грозило, и довести его до конца, даже если в итоге выяснится, что служба Карпа-и-Дракона не имеет к происходящему никакого отношения.

Драться до последнего. В этом был весь Широно.

Исиба требовал идти к нему домой. Зачем будить сторожей и учинять переполох? Запрем пленников в свободной спальне и обождем до утра, а там и решим на свежую голову, что делать дальше. Пока же утро еще не наступило, можно провести хороший допрос, записав показания мерзавца Суги, которые будут, как минимум, стоить ему лицензии, а заодно выяснить, кто таков сей мерзкий попрыгунчик, откуда взялся и как посмел мешать честной торговле таким стратегически важным товаром, как рис.

Суга порывался вмешаться и предложить свой вариант развития событий, но его осаживали, приказывали заткнуть пасть — и сообщали, что его мнение последнее, что нас интересует.

Попрыгунчик молчал. Временами я бросал на него быстрые взгляды и успел убедиться, что раны существа — человека? — затянулись. Вернее, срослась ткань халата, закрыв дырки, и ран не стало видно. Слизь тоже больше не пропитывала халат, подсыхая и воняя еще больше.

— Прошу прощения, — вдруг сказал попрыгунчик. — Я готов идти куда угодно, лишь бы там был достаточно глубокий и темный погреб.

— Погреб? — изумился я. — При чем здесь погреб?!

— Рассвет скоро, — объяснил попрыгунчик. — На солнце я сгорю. Смерть меня не страшит, более того, это был бы желанный исход. Но должен сказать, что это причинит вред не мне одному. Это также лишит вас возможности провести допрос. Торопитесь, времени мало. Нам еще надо успеть добраться до укрытия.

— В полицейском участке нет погребов, — бросил Широно.

— В нашей управе их тоже нет, — огрызнулся я.

— Подвал, — напомнил Широно. — Там делают татуировки.

— Кента нас не пустит.

Я вспомнил внешность татуировщика управы, в прошлом, как я недавно узнал, известного художника-гравёра. Голова повязана красным платком на моряцкий манер. Волосатые ручищи, сплошь покрытые шрамами, торчат из коротких рукавов. Еще один шрам через все лицо. Левый глаз давным-давно зарос «диким мясом».

Когда мы встретились впервые, и Кента велел мне лечь лицом вниз, я чуть не обмочился со страху.

— Нет, не пустит, — повторил я.

— Ага, — уныло согласился Широно. — Мы и с боем не прорвемся.

— В моем доме есть погреб, — напомнил Исиба. — И не один. Уверен, они подойдут.

Я повернулся к нему:

— Мы сможем незаметно провести пленников в ваши погреба?

— Вряд ли, — поразмыслив, ответил он. — Ночью? Все подхватятся, сбегутся.

— В вашем доме живет много людей?

— Предостаточно.

— Разве мы хотим предать дело огласке?

— Я велю всем молчать, — без особой уверенности произнес Исиба. — Прикажу строго-настрого.

Я вздохнул:

— Это лишь ускорит огласку. Поверьте, я знаю, что говорю.

— У меня в доме тоже есть погреб, — вдруг сказал Суга. — Я понимаю, мне веры нет. Но у меня есть погреб, и дедушка Тацуя там живет.

— Живет? — ахнул я. — В погребе?!

— Да.

— Дедушка?

Если не брать во внимание цвет кожи, запах и прочие обстоятельства, на вид попрыгунчик был не старше Суги, которому я бы дал лет пятьдесят.

— Ну, прадедушка. Какая разница?

— Ни за что! — отрезал Исиба. — Это ловушка! Они сбегут.

— Куда мне теперь бежать? — Суга печально скривил рот. — Разве что к морю, и прыгнуть вниз головой с утеса?

Он прав, понял я. Он не врет.

— Ведите, — я с трудом поднялся на ноги. Махнул Суге рукой, точнее, едва шевельнул рукою: — И смотрите, без глупостей!

Когда придем, надо будет велеть, чтобы приготовили отвар из ветвей коричного дерева. И из персиковых косточек тоже.

— А ваша семья? — спохватился я, только сейчас сообразив очевидное. — Слуги? Господин Суга, разве они не испугаются?

— Вас? — Суга пожал плечами. — Я скажу, что вы пришли по делу. А дальше как хотите.

— При чем тут мы? Они не испугаются, завидев дедушку Тацую?!

Суга печально ухмыльнулся:

— Они не испугаются. Семья привыкла. Они любят дедушку.

Я глянул на попрыгунчика. Тот кивнул: да, привыкли, любят.

Можно идти.

В тупик сунулся какой-то пьяница, торопясь справить нужду. При виде нашей компании он отшатнулся, подавился криком — и рванул прочь, будто вспугнутый заяц. Уж не знаю, где он найдет себе облегчение — может, прямо на бегу? — но было бы интересно послушать, что он станет рассказывать о внезапной ночной встрече.

И посмотреть на тех, кто ему поверит.