Мы стояли на палубе, любуясь видами удалявшейся Окинавы. То, что остров удалялся, и довольно быстро, делало виды стократ прекраснее.
— Жаль, — вздохнул Широно.
— Вам жаль, что мы отбываем?! — изумился я.
— Мне жаль, что мы так и не подрались с этим детоубийцей, — вне сомнений, Широно имел в виду Нагусику. — Я бы с удовольствием посмотрел, как он гребёт своим веслом в бурной воде. Кто знает, доведется ли встретиться еще раз?
Вот уж странная мечта, подумал я.
— И что? — упорствовал мой помощник. — Все так и кончится?
— Что именно? Грамота подписана, дальше не наше дело.
— Заговор!
Перед отплытием я успел поделиться с Широно своими соображениями насчет заговора. Многое к тому времени он, пораскинув мозгами, уже понял сам, остальное узнал от меня.
— У нас нет прямых доказательств против дзайбана, — повторил я вслух то, что господин Кабаяма успел ранее прочитать в моем взгляде. — Ни против него, ни против чиновников сансикан. И потом, это не дело нашей службы.
— Вот я и говорю! Неужели им все сойдет с рук?
— Всякое в жизни случается, — я достал платок и вытер с плеча белое липкое пятно. Птицы совсем не проявляли уважения к моему чину дознавателя. — Кому-то сходит с рук преступление, а кто-то начинает заниматься не своим делом, например, драматургией.
— Драматургией?! — опешил Широно.
— Да. Вот я, например, начал писать пьесу для театра Кабуки. Хотите, прочитаю фрагмент?
— Конечно, хочу, — без малейшего энтузиазма откликнулся Широно. — Вы начальник, я подчиненный. Могу ли я отказаться? Где ваши записи, в поклаже?
— Я выучил кое-что на память, — успокоил его я. — Короткий отрывок, не беспокойтесь.
И начал читать с выражением, как начинающий актер.
Это был мой единственный театр за все пребывание на Окинаве.
На авансцену выходит чиновник в «вороньей шапке» татэ-эбоси.
Чиновник (взмахивает веером):
Я служащий высокого ранга
На острове с двумя именами.
Мой род славен,
Мой чин высок,
Моя должность, что называется, рисовая.
Делает круг по сцене, приплясывая.
Чиновник (взмахивает веером):
Три срока я отсидел на должности,
Три полновесных срока,
Когда положен лишь один!
О, я надеялся на четвертый,
А если же нет,
То моим заветным желанием было одно:
Передать должность в знакомые руки,
А может, даже в родные,
Как только подрастет мой внук,
Станет совершеннолетним!
Но удача мимолетна,
А счастье — пыль на ветру.
Младший сын великого человека
Выхватил удачу из моих пальцев,
Сам решил занять мою должность!
Делает круг по сцене, понурившись.
Чиновник (взмахивает веером):
И тогда я сошелся с нужными людьми,
Замыслил небывалое,
Решился на неслыханное!
На сцену выходит девушка в кабаньей маске, танцует.
Девушка:
Я — жертва, добровольная жертва!
Меня должен был убить сын великого человека,
Чтобы я заняла его тело,
Притворилась мужчиной,
Слушалась указаний,
Подчинялась начальникам,
Покорствовала их воле…
— И так далее, — сказал я, прекратив чтение. — Три мелко исписанных листа бумаги. Никаких имен и титулов, чистый вымысел. Бездарная пьеска, правда? Интрига еще кое-как, а возвышенные страсти — полный провал. Я так и не дописал ее до конца.
— Вам никогда не давалась поэзия, — заявил безжалостный Широно. — А с драматургией и вовсе дело дрянь. Сожгите эти листы!
Я вздохнул:
— Не могу. Я их потерял.
— Здесь, на корабле? Давайте поищем.
— В усадьбе, на конюшне. Как думаете, вдруг конюх подобрал? Нашел и подобрал, а? Этот Кунайо — глазастый малый, мог приметить. Тогда он вышлет мне записи с ближайшим гонцом.
— А может, вовсе и не вам, — Широно любовался облаками. — Может, кому-нибудь другому.
— Мне, — с уверенностью произнес я. — Оригинал он непременно вышлет мне. А копию — это да, копию он может выслать кому угодно. С него станется.
— Конюх грамотный? Он способен сделать копию?
Широно задумался, вспоминая Кунайо. Я тайком хихикал, зная, что на ум ему не приходит ничего, кроме пестрых одежд.
— Да, — в конце концов согласился мой помощник. — Этот прохвост способен на что угодно. Но почему вы думаете, что он лично вышлет вам утерянное? Скорее он отнесет листки своему господину и нижайше попросит отправить посылку в Акаяму.
— Это вряд ли. Хотя не стану скрывать, мне бы очень хотелось, чтобы конюх отнес найденные листки господину Кабаяме. Дзайбан — истинный знаток театрального искусства. Уверен, он бы оценил мою пьесу по достоинству.
Над нами кричали чайки. Дул попутный ветер. Корабль ходко бежал по волнам. В трюме, словно ребенок во чреве матери, ждал своего часа появиться на свет груз шелка, сахара и укона — лекарства из куркумы трех сезонов, спасающего от ста болезней, в том числе от похмелья.
Пользу от благословенного укона мы в полной мере ощутили на Окинаве, после заключительного банкета, устроенного в нашу честь.
Также в трюме лежали наши пожитки. Сейчас они занимали куда больше места, чем по прибытии, поскольку включали в себя многочисленные подарки от клана Симадзу и господина Кабаямы лично. В каюту это добро не влезло, и капитан любезно — на самом деле вовсе нелюбезно — согласился поставить поклажу пассажиров рядом с торговым грузом на свободное место, которого, если по правде, оставалось немного. Помимо подарков я отдельно закупил некоторое количество жбанов с авамори. Будет приятно опустошить чашечку-другую в компании отца и Широно, согреваясь долгими зимними вечерами.
Женщинам, пожалуй, тоже нальем. Надо будет выяснить у матушки заранее, дозволено ли Ран хмельное, да еще такое крепкое, — все-таки она кормит дитя. Если не дозволено, просто дам капельку попробовать.
Жбаны были запечатаны. Хотелось верить, что у матросов не хватит дерзости сорвать бумажную печать с гербом Карпа-и-Дракона и тайком приложиться к жбану. Если же они рискнут, их ждет ужасное наказание. Когда надо, Торюмон Рэйден может быть беспощадным.
Я пока что не мерз в шелковых одеждах с журавлем, но понимал, что скоро придется снять их, завернуть в бумагу — и достать из поклажи штаны на вате и кимоно на теплой подкладке.
Мы плыли из лета в зиму.
Январь-май 2025