ГЛАВА 2. Пять заключенных без имен

После первого удара колокол замолчал.

Мара заперла архив, приказала Дорену оставаться внутри и побежала к лестнице. Я последовала за ней.

— Нарушение числа означает побег?

— Или лишнего человека.

— Как в тюрьме появляется лишний человек?

— Обычно через дверь.

— Спасибо. Я боялась, что через стену.

— Через стены тоже бывало.

Она не шутила.

На четвертом уровне стражники уже закрывали внутренние решетки. Заключенные продолжали перекличку без приказа. Каждый называл имя, будто боялся исчезнуть, если замолчит раньше соседа.

— Вард Ним. Здесь.

— Эрис Саан. Здесь.

— Бес Тарр. Здесь.

У пустых табличек звучали только номера.

— Сорок четвертый. Здесь.

— Сорок пятый. Здесь.

— Сорок шестой. Здесь.

— Почему они не называют имен? — спросила я.

— Потому что их нет в журнале, — ответил мужчина, стоявший у решетки.

Он носил форму заместителя начальника охраны. Крупный, светловолосый, с короткой бородой и медным знаком на груди. Харт Дорн. В отличие от остальных, его куртка была новой, а сапоги — сухими.

— Они помнят, как их зовут?

— Не входит в обязанности охраны выяснять.

— Теперь входит.

Он посмотрел на мои ключи.

— Новый смотритель?

— Лиора Венн.

— Быстро вы добрались до запретных вопросов.

— Они лежали на первой странице журнала.

Харт повернулся к Маре.

— Колокол сработал после открытия архива. Все камеры закрыты, печати целы. Наверное, ключи еще не привыкли к новой хозяйке.

— У ключей нет привычек, — сказала я.

— У Черной Грани есть.

Он говорил с уважением к крепости, какого не проявил ко мне.

Мара приказала повторить перекличку по камерам. Мы шли вдоль коридора и отмечали каждого лично. На четвертом уровне находилось пятьдесят два узника, на пятом — одиннадцать. Всего шестьдесят три.

Никто не сбежал. Никто не появился лишним.

— Значит, колокол считает не людей, а дела, — сказала я.

— Колокол ничего не считает, — ответил Харт. — Он предупреждает.

— О несоответствии числа. Число людей — шестьдесят три, число дел — пятьдесят восемь.

— Закрытые дела хранятся отдельно.

— Где?

— Допуск смотрителя должен знать.

— Я спрашиваю вас.

— А я не смотритель.

Мара вмешалась прежде, чем разговор превратился в открытый спор.

— Харт, проверь печати глубокого уровня. Госпожа Венн, вернемся к безымянным камерам днем. После дороги вам нужно отдохнуть.

— После дороги мне нужно понять, кто находится под моей ответственностью.

— Вы уже едва держите перо.

Я посмотрела на правую руку. Пальцы действительно дрожали. Не от усталости — от холода ключа, который я приложила к архиву.

— Час, — сказала я. — Потом архив.

Мара согласилась слишком быстро. Вероятно, надеялась, что за час я усну.

Комната смотрителя находилась рядом с кабинетом. Кровать, умывальник, печь и окно, выходившее на ущелье. Мои сундуки еще стояли по другую сторону моста. На столе лежала сложенная одежда прежнего хозяина.

Я растопила печь двумя оставленными поленьями и сняла плащ. В подкладке сохранились пять копий. Бумага отсырела, но печати читались.

Номер 418-Б. Срок восемнадцать месяцев в моем черновике и пустая строка в копии окончательного дела.

Номер 612-А. Подпись судьи не совпадала с образцом.

Номер 805-В. Обвиняемый умер до даты заседания, но приговор вынесли через три дня после смерти.

Два остальных дела содержали формулу «до устранения угрозы».

Я переписывала сводки, не видя полных приложений. Оскар давал мне лист с фактами: имя, обвинение, заключение дознавателя. Я сокращала их до одной страницы, чтобы судьям не приходилось читать сотни листов. Тогда это казалось полезной работой.

Теперь пять человек сидели за дверями без имен, а мой почерк мог быть единственным мостом между ними и подделанным приговором.

Через час я вернулась в архив.

Дорен сидел там же, но на столе появились чайник и три чашки.

— Мара сказала, вы не ели.

— Мара наблюдательна.

— Мара пережила семь смотрителей. Она знает, что голодный начальник опаснее голодного дракона.

— Семь?

Дорен налил чай.

— За двадцать два года.

— В среднем по три года на человека.

— Мастер Рейн продержался дольше всех.

— Четыре месяца назад он умер в пятьдесят четыре года, а в Палате его назвали шестидесятидевятилетним.

Чайник дрогнул в руке старика.

— Возраст часто записывают со слов.

— Не в пенсионной ведомости.

Он поставил чашку.

— Что вы хотите найти?

— Пять дел.

— Их здесь нет.

— Откуда знаете?

— Я веду этот архив.

— Тогда кто ведет закрытый?

Дорен посмотрел на дверь.

— Мастер Рейн не позволял мне спускаться ниже судебного уровня.

— А Харту?

— Заместитель отвечает за печати. Не за бумаги.

— Значит, пять дел лежат в месте, куда не допускали архивиста, а заместитель делает вид, что не знает где.

— Я не сказал этого.

— Но подумали достаточно громко.

Я открыла первую коробку и начала составлять опись. Не читала каждое дело полностью — проверяла обязательные элементы: имя, преступление, срок, подпись. К полудню нашла одиннадцать бессрочных формул, две исправленные даты и три приложения, написанные другими чернилами.

На двенадцатой коробке дверь открылась.

Мара принесла мои копии, которые я оставила на столе комнаты.

— Дверь была не заперта.

— Я еще не знаю, какой ключ от нее.

Она положила бумаги передо мной.

— Если Харт найдет, отправит копии в Палату.

— Почему вы не отправили?

— Потому что хочу понять, зачем старший обвинитель прислал сюда бывшую жену с уликами против себя.

— Чтобы закрыть нас в одном месте.

Мара не рассмеялась.

— Пойдемте к пустым табличкам.

На четвертом уровне она оставила двух стражников у решетки и открыла первый смотровой паз.

В камере сидела женщина с медно-рыжими волосами, коротко обрезанными у шеи. На руках — серые браслеты. Возраст определить было трудно: лицо молодое, взгляд старше.

— Назовите себя, — сказала я.

— Вы уже лишили меня имени.

— Я приехала вчера.

— А сводку написали три года назад.

У меня похолодела спина.

— Откуда вы знаете?

— На допросе обвинитель читал заключение. «Систематически использовала запрещенную магию для помощи лицам, уклоняющимся от законного задержания». Красивый почерк, короткие строки.

Мои слова. Я помнила формулировку.

— Ваше обычное имя?

— Найдите дело.

— Чтобы найти, мне нужен хотя бы номер.

— Если назову, печь услышит.

Она отвернулась.

Во второй камере находился пожилой мужчина. Он назвал себя Сорок пятым и больше не сказал ничего. В третьей — худой юноша, который утверждал, что не помнит имени. В четвертой лежал дракон с белыми от инея ресницами. Пятая камера была пуста.

— Где заключенный? — спросила я.

Мара проверила замок.

— Утром отвечал.

— Кто?

— Сорок восьмой.

На полу лежала миска с вчерашней кашей. Пыль у двери не была нарушена. В углу темнела аккуратно сложенная тюремная одежда.

— Человек не исчез за несколько часов, не открыв дверь.

— Дракон мог уменьшить форму.

— С запечатанным именем?

Мара провела рукой по стене.

Из соседней камеры донесся голос:

— Сорок восьмой умер прошлой зимой.

Каэл говорил через каменный канал. На пятом уровне его камера находилась прямо под пустой.

— Он отвечал на перекличке, — сказала Мара.

— Нет. Отвечал тот, кого поставили на его место.

— Кто?

— Спросите Харта. Он принимал ночной перевод.

Мара побледнела.

— Ночных переводов не было.

— В журнале — нет.

Я присела у миски. На внешнем краю оставался отпечаток большого пальца в саже. Умерший не ел вчерашнюю кашу.

— Куда дели нового заключенного после утренней переклички?

— Если печать не привязана к человеку, — сказал Каэл снизу, — Грань может передвигать камеру вместе с дверью.

— Куда?

— Туда, где держат тех, кого нет.

Мара велела принести журнал питания. В нем Сорок восьмой получал еду каждый день, включая те месяцы, когда, по словам Каэла, настоящий узник уже был мертв. Подпись раздатчика менялась, но количество оставалось одинаковым.

— Один человек не мог скрывать это год, — сказала я.

— И не скрывал, — ответила Мара. — Пищу передают через общий короб. Стражник видит закрытую дверцу и пустую миску. Если Грань передвигает камеру, короб может вести в другое место.

— Вы допускаете, что Каэл сказал правду?

— Допускаю, что крепость устроена хуже, чем мне сообщили.

Из нижнего канала донесся тихий смех.

— Шесть лет понадобилось, начальница.

Мара ударила ладонью по стене, закрывая звук.

Мы отнесли миску в архив и сравнили отпечаток с карточками приема. У старых дел хранились восковые оттиски пальцев, чтобы дракон не мог выдать себя за другого в человеческом облике. Отпечаток не принадлежал умершему Сорок восьмому.

Дорен нашел его в коробке переводов.

— Нейр Арден, — прочитал он. — Арестован за отказ зарегистрировать огненное имя. Приговор — три месяца надзора.

— Дата?

— Два года назад.

— Значит, три месяца закончились двадцать один месяц назад.

— Если это он.

— Отпечаток совпадает.

На карточке стояла отметка «освобожден». Под ней — подпись Оскара. Живого человека объявили свободным на бумаге и поместили в камеру умершего.

Я сделала три копии. Одну запечатала в кабинете, вторую отдала Маре, третью Дорен спрятал среди старых книг поставок.

— Если со мной что-то случится, — сказала я, — отправьте свою судье Норе Эльд.

— Почему именно ей?

— Однажды она вернула Оскару дело из-за неправильно пронумерованных страниц. Он до сих пор произносит ее имя как оскорбление.

Дорен спрятал копию глубже.

Пальцы на моей правой руке побелели. Я не сразу заметила. Мара обернула ладонь шерстяной тканью.

— Ключ взял цену за попытку прочитать действующую печать.

— Я только приложила его к табличке.

— Для Грани это попытка открыть.

— Когда пройдет?

— Если найдете законное решение по делу. Или когда ключ решит, что вы отказались.

— Удобная магия.

— Ее создавали судьи.

Это многое объясняло.

Мара приказала стражникам проверить каждый служебный проход. Я достала гладкий ключ и приложила к пустой табличке.

Холод обжег ладонь. Медная пластина почернела, затем на ней проступил номер дела: 418-Б.

Первое из моих пяти дел.

Под номером появилась строка, написанная мелким ровным почерком:

«Угроза сохраняется независимо от поведения обвиняемого. Освобождение не рекомендовано».

Я знала наклон каждой буквы.

Это был мой почерк.

Я написала фразу три года назад, пересказывая вывод Оскара. Он сказал, что она нужна для внутреннего обзора, а не приговора.

Медная табличка снова стала пустой.

Из глубины крепости донесся один удар.

Потом второй.

Грань не потеряла заключенного.

Она спрятала его в камере, которой не существовало в моем журнале.