ГЛАВА 20. Смотрительница по собственному выбору

Через три недели в Черной Грани закончились пустые бланки.

Дорен воспринял это как личную победу. Раньше Палата присылала готовые формы с местом для номера и подписи. Теперь для каждого решения требовалось записать основание, срок, способ пересмотра и имя человека, который отвечал за исполнение. Бумаги уходило вчетверо больше.

— Свобода разорительна, — ворчал Дорен, разрезая старые ведомости на чистые листы.

— Казначейство прислало две пачки.

— Казначейство считает пачкой сто листов. Я считаю издевательством.

Мы сидели в бывшем кабинете смотрителя. Табличку с двери сняли в день, когда я отказалась от должности. Я продолжала работать как временный управляющий по решению Высокого суда, которое заканчивалось сегодня в полдень.

Ни один ключ больше не висел у меня на поясе.

Семь ключей хранились в разных местах. Один у суда, один у совета поселка, один у начальника стражи, один у архивиста, два у избранных представителей содержащихся людей и последний в запечатанном стекле для аварий. Открыть Сердце в одиночку не мог никто.

Самого старого Сердца больше не было. Реван подключил горячий пласт к отоплению. Полы оставались холодными по утрам, зато ни у кого не исчезали воспоминания ради теплой столовой. Берт говорил, что через месяц станет лучше, если корона не купит трубы у самого дешевого мастера.

Королевский щит уменьшили. Дворцовые сады остались без защиты от летней огненной пыли, и три знатных дома направили жалобы. Западные жилые кварталы, больницы и склады держали тридцать четыре добровольных договора. Драконам платили. Договор можно было расторгнуть.

Мир не рухнул. Просто стал дороже для тех, кто раньше не видел счета.

Нора вела пересмотры каждый день. Из пятидесяти семи дел двенадцать закрыли как незаконные. Девять человек уже уехали домой, трое остались работать до зимы по обычному найму. В семнадцати делах подтвердили преступление, но сократили срок до предусмотренного законом. Остальные требовали свидетелей и новых слушаний.

Орс остался под стражей. Его осуждение за два убийства подтвердилось. Попытку выйти через зольную трубу рассматривали отдельно, и Нора не позволила добавить срок без защитника.

— Значит, ваша реформа сохранила меня здесь, — сказал он, когда я принесла решение.

— Да.

— Не очень удачная реклама.

— Я не продаю свободу всем. Я отвечаю за законное содержание тех, кому суд ее ограничил.

— А если новый суд снова соврет?

— Тогда у вас есть дата пересмотра, защитник и открытый колокол. А у меня нет права спрятать приложение.

Он прочитал документ дважды.

— Окно почините?

— Заявка принята.

— Это означает «никогда»?

— Это означает во вторник. Мастер записан здесь.

Орс хмыкнул и расписался в получении.

Так выглядело большинство перемен. Не торжественно. Исправное окно, понятная дата, лекарство, которое не исчезло со склада, возможность прочитать собственное дело.

Суд над Оскаром еще не начался. Высокий суд объединил семьдесят четыре эпизода подделки, похищения и незаконного использования имен. Защита требовала разделить их и закрыть слушания ради государственной тайны. Нора возражала. Король поддержал открытый процесс, но отказался влиять на приговор.

Его собственное решение о расширении щита проверяла палата из пяти судей. Эдмар временно передал управление договорами наследнице и публично отказался от неприкосновенности по этому делу. Одни называли это честностью. Другие — попыткой сохранить трон. Оба объяснения могли быть верны.

Оскара держали не в Черной Грани. Я настояла на другом месте, чтобы ни один мой ключ и ни одно личное воспоминание не касались его условий.

Он прислал одно письмо.

«Ты получила крепость, — написал он. — Именно этого ты всегда хотела: исправлять всех вокруг и называть это порядком».

Я не ответила. Отдала письмо суду и попросила приложить к делу только при наличии доказательственного значения. Нора вернула: значения не было.

Тогда я сожгла его в кухонной печи. Не как ритуал освобождения. Нам просто не хватало бумаги для растопки.

Харт ждал суда в столичной караульной больнице. Лена и дочь навещали его. Он признал все действия, но обвинение все равно проверяло, знал ли он о смертельном составе яда. Это влияло на статью, не отменяло Севра.

Мара поехала на похороны переписчика. Вернувшись, поставила на стол чашку синего цвета.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы мы не превратили Харта только в предателя, а Севра только в последствие.

Чашка стояла в архиве рядом с книгой имен.

Имя Ренна вернулось семье. Мара не услышала голос брата и не увидела призрака. Сосуд просто погас в ее руках, а огонь ушел на север. Она сказала, что этого достаточно.

Нейр жил у сестры в Равеноре. Королевский лекарь сообщал, что он спит у открытого окна и каждое утро просит показать дату. Ему назначили пожизненное содержание от казны и отдельный иск против Палаты. Слово «компенсация» казалось маленьким рядом с шестью годами, но Нора сказала: маленький законный долг лучше большого сожаления без подписи.

Каэл уезжал дважды.

Первый раз — к семьям трех погибших солдат. Он не просил меня сопровождать. Вернулся через четыре дня, молчаливый и злой.

— Они отказались? — спросила я, когда он сам пришел в оранжерею.

— Семья Тома приняла деньги на обучение дочери. Вдова Ирана отказалась говорить со мной. Брат Пола потребовал, чтобы я никогда не произносил его имя публично без разрешения.

— Ты согласился?

— Да.

— А почему злишься?

— Потому что хотел сделать действие и получить результат. Передать имущество, выслушать ненависть, поставить отметку. Оказалось, придется жить с тем, что результата может не быть.

— Похоже на правду.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

— Могу соврать.

— Тогда буду ненавидеть сильнее.

Он сел на край грядки. Лук уже поднялся выше ладони.

Часть конфискованного поместья Каэлу вернули после отмены обвинения в покушении. Треть дохода суд направил семьям погибших и пострадавшим в конвое. Еще часть он сам внес в фонд восстановления имен. Оставшихся денег хватало, чтобы не зависеть от крепости или клана.

Второй раз он уехал на границу. Клан предлагал вернуть командование, но запрет военной службы оставался действующим. Каэл не оспаривал.

Он заключил с северными поселками договор: обучать добровольные пожарные дружины и проверять опасные перевозки без права задерживать людей. Каждое его решение подписывал гражданский староста.

— Тебя это не унижает? — спросила Саара при мне.

— Контроль?

— Не иметь последнего слова.

— Последнее слово однажды стоило троим жизни.

Саара не спорила. Она приняла должность представителя кланов в новом совете Черной Грани.

Совет собирался сегодня. В него входили девять человек: судья, архивист, начальник стражи, представитель поселка, два представителя содержащихся людей, представитель освобожденных, лекарь и представитель кланов. Корона имела наблюдателя без решающего голоса.

Первым вопросом был бюджет. Вторым — название.

— «Тюрьма Черная Грань» должно остаться, — сказал мастер из поселка. — Чтобы никто не сделал вид, будто здесь всегда был санаторий.

— Но теперь у нас суд, архив и центр восстановления имен, — возразила Тесса.

— И камеры, — напомнил Орс через медную трубку.

После часа споров оставили старое название, а ниже добавили: «Исправительная крепость и открытый архив». Мне нравилось, что вывеска не обещала доброты. Она описывала устройство, которое можно проверить.

Третьим вопросом стала должность смотрителя.

Нора зачитала условия: срок три года, один повторный срок, ежегодный открытый отчет, право совета отстранить шестью голосами, право самой смотрительницы уйти с уведомлением за месяц. Никакой власти над судами и архивным пересмотром. Чрезвычайные решения действовали не больше суток без подтверждения.

Кандидатов было трое. Мара отказалась заранее: предпочитала стражу. Вторым стал управляющий из королевской крепости. Третьей — я.

Я не подавала заявление.

— Кто внес мое имя? — спросила я.

Меира подняла руку. Она представляла содержащихся людей до собственного освобождения.

— Почему?

— Потому что вы умеете признавать, когда не знаете. Но это не значит, что я проголосую за вас. Сначала отвечайте.

Она спросила, почему я подписывала старые сводки. Я ответила так же, как на открытом суде. Представитель поселка потребовал план поставок на зиму. Тесса спросила, будет ли медицинская служба независима от стражи. Саара — что произойдет, если корона снова потребует сосуды. Королевский наблюдатель хотел знать, признаю ли я власть Эдмара.

— В пределах закона, — сказала я.

— Король не обрадуется формулировке.

— Он уже ее слышал.

Управляющий обещал дисциплину, полное финансирование и сорок новых стражников. На вопрос о добровольных работах ответил, что заключенный обязан возмещать содержание трудом. Орс засмеялся в трубке. Даже представитель поселка поморщился.

Голосование было закрытым. Я вышла во двор.

Каэл ждал у ворот с двумя лошадьми.

— Похищаешь кандидата? — спросила я.

— Свободному человеку трудно похитить другого свободного человека, если тот согласен ехать.

— Куда?

— До поворота. Ты три недели не выходила за мост.

— Сейчас голосование.

— Поэтому у тебя есть десять минут, когда решение принимают без тебя.

Я села в седло.

За мостом воздух не отличался от воздуха внутри. Я ожидала, что свобода должна иметь другой запах, но пахло сосной, мокрым камнем и дымом из новых труб. Мы доехали до поворота, откуда крепость казалась небольшой черной пряжкой на скале.

— Если выберут управляющего, что будешь делать? — спросил Каэл.

— Открою независимую службу проверки приговоров. Нора предлагает место.

— А если тебя?

— Попрошу сутки на решение.

— Ты хочешь остаться?

— Да. И боюсь, что хочу потому, что не умею жить без чужих дел.

— Тогда установи часы приема.

Я рассмеялась.

— Это весь совет?

— Нет. Еще выходные.

Он стал серьезным.

— Лиора, крепость больше не держит тебя. Если останешься, я не буду ждать у ворот, пока ты однажды разрешишь себе жизнь.

— Что ты предлагаешь?

— Ухаживать за тобой. Открыто. Медленно, если нужно. Приезжать, когда работаю на границе. Звать тебя с собой, когда ты можешь уехать. Спорить не через решетку.

— Мы уже целовались.

— Это не договор.

— К счастью.

— Поэтому спрашиваю. Ты согласна, чтобы я за тобой ухаживал?

Я посмотрела на крепость. Потом на дорогу, которая проходила мимо нее и уходила дальше.

— Согласна. Но у меня будут вопросы к формулировке.

— Я подготовил три экземпляра.

Он достал из сумки сложенный лист. Вверху было написано: «Предложение о взаимном ухаживании». Ниже стояли пункты: никто никому не передает имя, огонь, имущество и право принимать решения; молчание не считается согласием; спор не является основанием исчезать; стороны обязуются иногда ужинать не в тюрьме.

Я дошла до последней строки.

— «Поцелуи согласуются отдельно при каждой смене обстоятельств»?

— Дорен помогал.

— Это заметно.

— Подписывать не обязательно.

Я сложила бумагу и убрала в карман.

— Сначала проверю приложения.

Каэл поцеловал меня только после вопроса.

Когда мы вернулись, совет ждал в зале. Нора передала закрытый лист.

Семь голосов из девяти были за меня. Один — за управляющего. Один бюллетень оставили пустым с припиской: «Посмотрим через год».

— Принимаете должность? — спросила Нора.

Раньше передо мной положили бы приказ и показали строку, запрещающую отказаться. Теперь на столе лежал договор на три года. В конце было напечатано: «Смотрительница вправе расторгнуть его».

Я прочитала каждое слово. Попросила исправить срок уведомления при угрозе жизни сотрудников. Добавила обязательный внешний аудит склада. Меира потребовала закрепить два часа в неделю для обращений без присутствия стражи.

Только после исправлений я подписала.

— Принимаю.

Мара открыла ящик и протянула мне один из семи ключей.

— Рабочий, — сказала она. — Остальные придется просить.

— Так и должно быть.

Я повесила один ключ на пояс. Он не обжег и не потянул меня к двери.

Вечером мы сменили табличку. Под старым названием крепости появилась новая строка, а под ней — часы открытого архива.

Потом я вышла за ворота. Каэл ждал не потому, что не мог уйти, а потому, что мы договорились ужинать в поселке.

Я заперла дверь одним ключом.

И знала, что утром смогу открыть ее с любой стороны.