Глава 7

Луч фонарика резал темноту, подбираясь к нам. Времени на раздумья не осталось. В полуметре за моей спиной находилась старая кладовка для сухих смесей. Дверь там всегда закрывалась неплотно.

Я резко развернулась, мёртвой хваткой вцепилась в куртку Садальского и рванула его на себя. Адвокат от неожиданности даже не пискнул. Мы кубарем ввалились в крошечное помещение. Я чудом удержалась на ногах, пнула дверь пяткой и судорожно щёлкнула хлипким шпингалетом.

Секундой позже по щели под дверью скользнул яркий свет.

— Лысый, да нет тут никого! — донёсся недовольный голос снаружи. — Банка это упала. Вон, сквозняк гуляет.

Мы замерли.

Кладовка представляла собой пенал метр на метр. Вдоль стен шли глухие стеллажи. Места катастрофически не хватало даже для одного человека, а нас тут было двое. Причём один из нас — широкоплечий мужчина ростом метр девяносто.

Глеб оказался вжат спиной в деревянные полки, а я вжата в Глеба.

Мы стояли в кромешной темноте, прижавшись друг к другу так плотно, что я чувствовала каждую пуговицу на его жилетке.

Мой нос утыкался куда-то в район его галстука. Я затаила дыхание, боясь лишний раз пошевелиться. В темноте я слышала, как бешено колотится его сердце. Или это было моё?

— Громова, — едва слышно, на одних связках выдохнул Глеб где-то над моей макушкой. — Если мы отсюда выберемся, мой гонорар удваивается.

— Помолчите, Садальский, — так же тихо прошипела я.

Я попыталась немного отодвинуться, чтобы не тереться о него всем телом. Сделала миллиметровый шаг назад. Моя лопатка тут же упёрлась в острый угол стеллажа, сверху что-то угрожающе скрипнуло.

Глеб мгновенно среагировал, обхватил меня за талию и рывком прижал обратно к себе.

— Не дёргайтесь, — его голос прозвучал ниже обычного. Тёплое дыхание обожгло мою щёку. — Сейчас вывалите на нас пару центнеров сахара, и они найдут два сладких трупа.

Снаружи снова послышались тяжёлые шаги. Охранники бродили совсем рядом.

— Босс голову оторвёт, если мы с пустыми руками приедем, — пробасил Лысый.

Моя рука инстинктивно легла на грудь Садальского, проверяя, на месте ли наша находка.

Глеб чуть склонил голову. В темноте я почувствовала, как его щетина мазнула по моему виску.

— Вы мне теперь должны, Василиса, — прошептал он прямо мне в ухо. В его голосе больше не было привычного цинизма. Появилась какая-то хриплая, почти звериная нота. — И одними эклерами вы не расплатитесь.

Я подняла голову. В слабом свете, пробивающемся сквозь дверную щель, блеснули его глаза. Он смотрел на меня в упор.

Пространство между нами сжалось до размеров атома. Я физически ощущала тяжесть его взгляда. Он медленно наклонился ещё ниже, и я замерла, как кролик перед удавом. Мысли в голове испарились. Остался только стук сердца и запах ванили, смешанный с кофе.

Ещё миллиметр, и это превратится в катастрофу.

Я инстинктивно подалась назад, забыв про предупреждение. Мой локоть с силой врезался в стойку деревянного стеллажа.

Дерево протяжно скрипнуло. С верхней полки, прямо из темноты, сорвался тяжёлый бумажный пакет. Он рухнул Глебу точно на правое плечо с глухим звуком.

Пух!

Бумага лопнула и нас мгновенно накрыло плотным белым облаком.

Два килограмма отборной, мелкой пшеничной муки высшего сорта разлетелись по кладовке, оседая на лице, волосах и куртке Садальского.

Романтическое напряжение лопнуло, как мыльный пузырь.

Я судорожно зажала себе рот и нос обеими руками, чтобы не закашляться. Мука забилась в ноздри.

Глеб замер. Я видела, как расширились его глаза, а грудь ходила ходуном. Он изо всех сил сдерживал чих. Лицо грозного юриста сейчас напоминало физиономию обиженной мыши. Он был абсолютно белым.

— Да ну его в пень! — вдруг рявкнул охранник за дверью. — Говорю же, тут крысы размером с собаку. Мы всё перерыли, нет тут никаких тетрадок. Босс сказал, баба ушла с одним чемоданом. Значит, выкинула она их давно. Валим отсюда, у меня от этой пыли аллергия начинается.

Шаги зазвучали в сторону выхода. Скрипнула железная дверь. Затем наступила звенящая тишина.

Мы простояли так ещё минуту. Наконец, я убрала руки от лица и тихо выдохнула.

— Ушли, — шёпотом констатировала я.

Глеб и всё-таки громко чихнул, а всю кладовку. С его волос слетело ещё одно белое облачко.

— Мой костюм стоит триста тысяч, Громова, — мрачно произнёс он, отряхивая рукав. Мука только сильнее втёрлась в чёрную шерсть.

— Спишем на производственные издержки, — я едва сдержала нервный смешок.

Я отодвинула щеколду и выглянула в цех. Пусто. Охранники действительно сбежали.

Мы выбрались из кладовки. Я быстро окинула Садальского взглядом. Из холёного адвоката он превратился в постаревшего мельника. Белая пыль лежала на его плечах, бровях и ресницах.

Я потянулась руками к его куртке и принялась быстро отряхивать её.

— Стойте смирно, — скомандовала я, смахивая муку с его груди. — Если выйдете в таком виде на улицу, вас примут за наркобарона.

Глеб не сопротивлялся. Он стоял молча, глядя сверху вниз на то, как я хлопаю его по плечам. На секунду наши взгляды снова пересеклись, и та самая искра из тёмной кладовки снова коротко щелкнула в воздухе. Я поспешно опустила руки.

— Всё. Дневники целы?

Он похлопал себя по груди, где во внутреннем кармане лежали мои тетради.

— Целы. Уходим.

Мы покинули подвал так же тихо, как и пришли. Дождь на улице усилился, быстро смывая остатки муки с одежды Глеба.

Мы быстро запрыгнули в машину.

Садальский завёл мотор, загудела печка и тут меня накрыл отложенный адреналин. Мои руки, лежащие на коленях, начали мелко трястись. Я сцепила пальцы в замок, пытаясь унять эту предательскую дрожь. Ничего не вышло.

Только сейчас до меня дошло, по какому тонкому льду мы прошли.

Я скосила глаза на водительское кресло.

Садальский молчал и смотрел прямо перед собой на пустую дорогу. Его руки мёртвой хваткой сжимали кожаный руль. Он тоже боялся, но не показал этого там, внизу.

И ещё я поняла, что наши руки тряслись не только от страха перед охранниками. Они тряслись от того, что произошло между нами в той тесной кладовке.

Мы переступили черту, за которой заканчиваются отношения адвоката и клиентки. И оба это прекрасно понимали.

— Знаете, Василиса, — хрипло нарушил тишину Глеб, не отрывая взгляда от дороги. — Завтра мы пустим вашего мужа по миру. А сейчас мы поедем ко мне.

Я вопросительно посмотрела на него.

Он наконец повернул голову, криво усмехнулся, и в его серых глазах снова появилось то самое тепло.

— Вы обещали мне стейк, Громова. А я чертовски проголодался.