Все дни до возвращения Эдварда я не ходила, а летала от счастья — проклятье снято! Правда, ещё я ломала голову, как сказать мужу о своих чувствах и о том, что никуда от него не уйду. Что собираюсь прожить с ним рядом много-много лет и обзавестись целым выводком детишек…

Волновалась, что Эдвард может не поверить моим словам. Сомневалась — вдруг у него нет ко мне ответных чувств? Что, если наши поцелуи для него ничего не значат⁈

Ещё нужно было как-то объяснить ему, почему проклятье снялось, не сообщая про визит короля Тайлана…

По этой причине два дня я провела счастливо, но нервно. А когда Эдвард вернулся, оказалось, что мне и говорить ничего не нужно! За меня всё сделали Амели и Фамор.

Я сидела в библиотеке, когда послышался счастливый голос сестры:

— Роксана, милый принц Эдвард вернулся! — И следом: — Эдвард, твоё проклятье снялось, мне Лохматик сказал. Только его зовут Фамориэль, я знаю, потому что он стал со мной разговаривать!

И без перехода, ещё радостнее завопила:

— Теперь ты можешь жениться на Роксане по-настоящему, потому что она тебя любит. Ты ведь её тоже любишь, правда⁈

После этого мне и объяснять Эдварду ничего не нужно было… Только крепче прижаться к мужу, когда он обнял меня и начал целовать. Ещё с замиранием сердца слушать его признания в любви и шептать о своих чувствах…

Глупая, как я могла думать, что он меня не любит⁈

Пять лет спустя. Замок «Мираж».

— Госпожа, прибыла почта, — дворецкий с поклоном протянул поднос, на котором лежало не меньше десятка писем и несколько газет.

Первым я взяла изящный бледно-зелёный конверт, уже зная, от кого письмо. С улыбкой вскрыла и принялась читать.

'Рокси, дорогая, — писала Гортензия Вайл, — Не могу не поделиться с тобой прелестью, которую обнародовала моя обожаемая жёлтая пресса. Каюсь, есть за мной грешок — люблю почитать ядовитые сплетни и гадкие новости. Но мне простительно. Я женщина старенькая, мои вкусы извратились так давно, что я уже не рискую заняться их улучшением — как бы хуже не стало.

Но речь не обо мне, а о некой знакомой тебе персоне. Вырезку из газетки прилагаю. Ещё делюсь слухом, что с этой персоной и его семьёй отказались знаться все аристократы в его королевстве. Даже родственники начали делать вид, что знать их не знают и в родстве никогда не состояли.

Читай, наслаждайся, дорогая, и позволь своему доброму сердечку немного порадоваться, что кара настигла мерзавца.

Мои поцелуйчики дорогой Амели и твоему красавцу-мужу. Жду вас в воскресенье в своём доме — мне исполнится одно Небо знает сколько лет и по этому поводу я устраиваю грандиозную гулянку!

Обнимаю нежно.

Твоя Гори.

PS: Удивительно только, почему эта статья и снимок так долго ждали своего часа, а не вышли раньше?'.

Я встряхнула конверт, и на колени спланировала вырезка из газеты. С магоснимка на листке желтоватой бумаги на меня смотрела знакомая персона.

Мой бывший жених Филлип Бардольский, одетый в щегольский костюм, был заснят в кондитерской мадам Бовур. Лицо у него было бледным и потерянным. В глазах плескался ужас, а по дорогим светлым брюкам расплывалось большое желто-бурое пятно…

Подпись под портретом гласила: «Бывший жених супруги наследника Эдварда Лагосского обделался от ужаса и расстройства».

Да, непонятно, почему эта статья вышла только сейчас? Может быть, потому, что по слухам Филлип снова собрался жениться?

Я скомкала листок и бросила в топку камина, возле которого сидела, — ты мне совершенно не интересен, Филлип. Несколько секунд смотрела, как пламя пожирает бумагу, затем взяла следующее письмо.

На конверте стоял изящный вензель, извещающий, что послание отправлено из салона «модистки королевского двора Арабеллы Вукс». Не распечатывая, я отправила его вслед за портретом Бардольского — так я делала уже не первый раз. Однако модистка не понимала намёков и продолжала забрасывать меня предложениями купить платье в её салоне, «лучшем в городе и всем королевстве».

Что же, видимо, придётся посетить её салон и прилюдно сообщить хамке, что её платья — не то, что я когда-либо надену. Хотя на её месте я бы до такого не доводила, а вспомнила историю кондитерши мадам Бовур.

Да, судьба её заведения оказалась плачевна. Вскоре после нашего с Эдвардом памятного визита число посетителей кондитерской стало стремительно сокращаться. Аристократия столицы объявила мадам Бовур бойкот. Первой это сделала Гортензия Вайл. А Гори — это реальная сила. Подруга принца Эдварда, владелица крупного увеселительного бизнеса, имеющая компромат чуть ли не на каждого аристократа страны, Гортензия была леди, с которой считался даже король Тайлан. Так что немудрено, что ее войну против Бовур подхватила вся столица.

И как Бовур ни пыталась выпросить прощения у нас с Эдвардом и склонить на свою сторону Гортензию, дела у неё шли всё хуже и хуже. Не прошло и года, как на дверях её прославленной кондитерской появилась табличка «Продается».

Конечно, столица осталась без знаменитых десертов Бовур… Но меня лично это нисколько не огорчило, потому что кондитерскую купила гнома Маруша, пироги которой обожал Эдвард.

Маленькая, решительная гнома быстро научилась делать и эклеры, и корзиночки с фруктами, и даже расширила ассортимент. По моему мнению, её пирожные ничем не уступали изделиям мадам Бовур, а в чём-то даже превзошли их.

А уж пироги у Маруши — сплошной восторг! И, кстати, это не только моё мнение. Наш почтмейстер Элвис так впечатлился их вкусом, что стал регулярно наведываться в столицу. И, конечно, в каждую поездку заглядывал в трактир гномы. Через пару лет Элвис уволился из нашего почтового отделения и перевелся в столицу, поближе к волшебнице и красавице Маруше. Незамужней на тот момент леди, между прочим. Сейчас у Элвиса и Маруши уже две дочки-близняшки, и на подходе третий ребенок…

— Рокси, смотри, что мне Фамориэль подарил! — в гостиную забежала раскрасневшаяся после уличной осенней прохлады Амели.

Глядя на её румяные щёки и сияющие глаза, я в который уже раз возблагодарила своего мужа за совершённое им чудо. Недавно консилиум целителей и магов подтвердил, что сестра полностью и окончательно освободилась от проклятья. И в отношении Эдварда было вынесено точно такое же заключение!

— Что же тебе подарил твой друг, Амели? — спросила я с улыбкой.

— Вот!

Она разжала ладошку, на которой лежало украшение. Алое сердце на витой цепочке, обрамлённое в изящную оправу.

— Очень красивое, — произнесла я, растерянно глядя на ладошку сестры и лежащее на ней знакомое украшение. — Он что-то сказал про свой подарок?

— Написал мне, как он всегда делает, — кивнула Амели. — Написал, что это его сердце. И что оно — моё. Как ты думаешь, что это значит?

— А как ты сама считаешь? — спросила я, с любовью глядя на свою малышку: почти пятнадцать лет, совсем скоро станет взрослой. Невестой…

Амели вдруг начала смущённо краснеть. Пискнула:

— Мне кажется, я очень нравлюсь Фамориэлю.

— А он тебе?

— Ты же знаешь, Рокси, он мне очень нравится… Я уже сказала Лохматику, что выйду за него замуж через три года.

— Но… Но он живёт за стенкой, — растерялась я. Да, Фамориэль уже начал общаться с Амели через записки, но в остальном мало что поменялось, он по-прежнему оставался нелюдимым чудовищем.

Сестра пожала плечами.

— Ну и что, я тоже могу жить за стенкой. Лохматик рассказывал, что там много места. Думаю, мне хватит.

«Много места… Много… Амели хватит…» — зашелестели шейды радостно.

— Но… он монстр, — произнесла я беззвучно, одними губами.

Глаза Амели гневно сверкнули.

— Никакой он не монстр, он самый красивый! Даже лучше твоего милого Эдварда. Я его люблю, Роксана! Много лет, с самого первого дня, как увидела! — воскликнула сестра. Прижала к груди ладошку с подарком Фамора, повернулась на каблуках и умчалась из комнаты.

Несколько минут я смотрела на закрывшуюся за ней дверь. Потом поднялась на ноги и, придерживая круглый живот, пошла к лестнице на верхний этаж.

Подниматься так высоко было тяжеловато, всё-таки до родов оставалось совсем немного — наш с Эдвардом второй сын должен был появиться со дня на день. Старший, Эйван, сейчас был с отцом в столице. В королевском дворце проходила церемония официального назначения наследника трона, и им становился не старший принц Лагосский, а мой муж.

Увы, мерзкий Корнель оказался преступником, много лет строящим планы по свержению с трона своего отца. К тому же он занимался запрещённой магией, проводя кровавые ритуалы с человеческими жертвами. И даже напал на Эдварда, пытаясь убить его!

Когда всё это вскрылось, Корнеля отправили в тюрьму на пожизненное заключение и лишили права наследования.

Конечно, мне было жаль свекра, короля Тайлана, который был в шоке от преступных делишек старшего сына. Но для будущего нашей страны лишение мерзавца Корнеля права на трон было большим счастьем…

__________

Резная голубая дверь легко поддалась, когда я толкнула её. В комнате всё было по-прежнему: кровать под иним бархатным балдахином, светлые занавески на окнах трепал тёплый ветерок, солнечные зайчики прыгали по мягкому ковру.

И портрет дамы в старинном платье висел на своём месте на стене. Только украшение в виде алого сердца на витой цепочке исчезло с её шеи.

Встав напротив картины, я долго всматривалась в черты лица своей прабабушки Эльсианы Черноковской. Великой ведьмы и несчастной женщины, вместе с любовью потерявшей смысл жизни. Своей местью лишившей счастья и жизни стольких ни в чём не повинных людей, в том числе своего сына.

Я смотрела на её лицо и думала о величайшей магии, которая перешла от Эльсианы ко мне. О власти, которую она даёт…

Да, власть — это обман, тень на стене. Но даже маленький человек способен отбрасывать большую тень. Что уж говорить о тех, кто получил такую силу, как когда-то Эльсиана? Жаль, что моя прабабушка забыла об ответственности, которая приходит к нам вместе с силой и властью…

— Как освободить Фамориэля? — спросила я у портрета. — Где искать то, что снимет с него твоё колдовство?

Конечно, Эльсиана молчала, невозмутимо глядя на меня нарисованными глазами — портреты не разговаривают.

Я ещё постояла, рассматривая её лицо. Потом отвернулась и пошла к двери — скоро прилетят Эдвард и Эйван, и я хотела сама приготовить ужин к их возвращению. «Мираж» давно пропустил в дом прислугу, и домашними делами я почти не занималась, но время от времени вставала к плите и готовила для своих любимых…

Я дошла до двери, и в этот момент до меня донесся тихий шёпот. Чей-то голос, тоскливый, похожий на плач раненой птицы, простонал:

«Всё здесь, в „Мираже“… Любовь всё исправит…»

Я резко обернулась к портрету, и мне показалось, что из уголка нарисованного глаза сползла блестящая капля. Или это игра света и моё воображение?

«Всё здесь… Прощай, моя девочка, и не совершай моих ошибок…», — прошептал тот же тоскливый голос, и меня вдруг сильно качнуло. Я вскрикнула, в глазах потемнело. В следующее мгновение я уже стояла в коридоре и растерянно смотрела на потемневшую от времени каменную стену. Голубая резная дверь бесследно исчезла…

Не знаю, сколько я так простояла, глядя в одну точку и думая о словах Эльсианы… Очнулась от шума во дворе.

— Мама, мама, мы с папой уже прилетели, скорее встречай нас! Только тут с Амели какой-то чужой мальчик разговаривает! Папа говорит, что это Фамор! Но Амели моя девочка, а не его! — послышался басовитый и очень возмущённый голос моего сына.

Охнув от радости, я, переваливаясь как уточка, поспешила на первый этаж. Но не добежала — на середине лестницы меня подхватили сильные мужские руки. Подняли в воздух, прижали к широкой груди, и любимый голос с нежностью прошептал:

— Роксана, мы дома… А ты снова совершила чудо — Фамор больше не чудовище!

Я крепко обняла своего мужа за шею, прижалась к нему крепко-крепко и засмеялась от накрывшего меня с головой счастья.

— Не я, Эдвард, мне такое не под силу. Это любовь…

История подошла к концу. Наши герои нашли своё счастье, враги получили по заслугам — всё по справедливости.