Льёт как из ведра, когда я прихожу к нему на порог в канун Рождества, двумя днями позже.

Наверное, так даже символичнее. В тот вечер мы вернулись домой, снова закупорили все чувства внутри — и вот теперь я собираюсь шагнуть прямо в ливень. Спокойный ритм восьми ночей Хануки сменяется новой реальностью: Рождество на хрупких скорлупках яиц.

По крайней мере, теперь я понимаю, почему они хрупкие.

Родители Кэла открывают дверь — сразу видно, что это они: то же осторожное оптимистичное выражение лица, как у Кэла. Его мама почти такая же миниатюрная, как я, а отец сложен так же, как их сын.

— Ты, должно быть, Мириам, — говорит его мать и протягивает руки, нерешительно. Я подхожу и обнимаю её, и слышу, как она выдыхает с облегчением. — Я Джуди, а это Чарльз. Так здорово, что ты здесь.

— Спасибо, что пригласили, — отвечаю я, заходя внутрь.

Дом у них безупречный. Не вычурный, просто очень аккуратный. Повсюду рождественский декор — венки на каждой двери, фарфоровая деревня Санта на консольном столике, пуансеттии² в каждом горшке.

Всё приятно, мило. Они берут моё пальто, предлагают напиток; на столике — тарелка сыра и крекеров, идеально разложенных. Я замечаю свой любимый сыр и улыбаюсь — понятно, кто попросил положить его.

И стоит только подумать о нём, как слышу Кэла по одному только скрипу ступеней. Старые дома никого тихо не пропускают.

— Прости, мне не сказали, что ты уже пришла, — говорит он, тяжело спускаясь. На нём красно-зелёный рождественский свитер, волосы стянуты подходящей по цвету резинкой, лицо напряжённое. Он, честно говоря, чертовски милый. И очень резкое напоминание о том, чего «не может быть», как он сказал позавчера.

— Всё нормально, — уверяю я. — Твой папа уже делает мне напиток; я в порядке.

— У тебя носки и ботинки промокли!

Я смотрю вниз. — Ничего страшного, — говорю и отмахиваюсь. — Не беспокойся.

Он качает головой и идёт в гостиную. Я следую за ним — и мгновенно замираю. Огни везде, где только можно, а в центре огромная рождественская ёлка, увешанная количеством игрушек, которое я никогда не видела. Кэл наклоняется и роется среди подарков.

— Я не так много знаю о Рождестве, — говорю я, — но, кажется, ты не можешь просто так вытаскивать какие хочешь подарки в канун Рождества.

Он фыркает, встаёт и протягивает мне маленький свёрток.

— Это что?

— Ничего, просто маленькая вещица для тебя.

— Но ты говорил — никаких подарков…

— Это правда пустяк. — Он жестом просит меня открыть. Я не хочу спорить. Разворачиваю — внутри тёплые носки с бубенчиками и леденцами и надписью «Fleece Navidad».³

— Мои родители обожают рождественские носки, — объясняет Кэл. — Завтра у них будет по паре, так что я взял тебе тоже, и… — Он смотрит на мои мокрые ноги. — Показалось, что сегодня их лучше открыть.

Я сжимаю его плечо — слишком боюсь, что если обниму, то снова потянет к нему, хотя он очень ясно дал понять прошлой ночью.

— Спасибо.

Его мама заглядывает и зовёт нас к ужину, и мы идём в столовую.

За ужином я, наконец, понимаю, что он имел в виду, когда говорил, что с моей семьёй он был «версией себя». Потому что сейчас я делаю то же самое. Быть буфером — значит стоять между человеком и семьёй, с которой ему невозможно расслабиться. Его семья тихая, с понятной грустной ноткой, но совсем не понимает, что ему нужно. Они ходят вокруг него на цыпочках, надеясь, что вежливость поможет пройти вечер, полный мин замедленного действия. Это так мило и так… душно.

Поэтому я становлюсь самой яркой, позитивной версией себя. Рассказываю им про Nosh Sticks. Театрально пересказываю историю о Кэле и Итане на «Хануке на площади». Убеждаю открыть мой подарок — оливковое масло с маленькой тосканской винодельни, которое я обожаю и могу обсуждать часами.

И наблюдаю, как мой энтузиазм раскручивает всех троих, как банки, которым нужно просто чуть больше усилия, чтобы открыться.

После десерта я собираюсь уходить — но сталкиваемся с проблемой. Дождь превратился в настоящий чарльстонский потоп, улица уже затоплена.

— Ты не можешь идти домой в такое, дорогая, — говорит Джуди, выглянув в окно. — Вы оба такие воспитанные, хотите ночевать у родителей, но мы же взрослые, оставайся у нас. Ты всё равно придёшь завтра утром, так что глупо уходить. — Она хлопает меня по руке. — Мы так рады, что ты есть в жизни Кэла.

Впервые за всё это притворство я чувствую укол вины. Возможно, должна была почувствовать его раньше, но я не могу пожалеть, что встретила Кэла. Но это… Эти двое, потерявшие невестку и наблюдавшие, как их сын страдает — вот об этом, наверное, следовало подумать.

Но, похоже, карма решила заняться мной сейчас — запирает меня в одной комнате с мужчиной, в которого я влюбляюсь, а он не может позволить себе хотеть меня в ответ. Отлично.

Я смотрю на Кэла; он тоже ошеломлён.

— Я всё равно могу проводить тебя домой, если хочешь …

Его мама обрывает:

— Не глупи. — Она берёт меня за руку и ведёт наверх. Я оборачиваюсь на Кэла — каменное лицо, абсолютно бесполезно. — Хочешь пижаму? Можешь надеть футболку Кэла… Хотя, знаешь что, у меня есть лишние рождественские пижамы, будет мило! — Она роется в ящике, и остановить её невозможно.

Кэл поднимается за мной и шепчет:

— Я правда могу проводить тебя, если надо.

Но его мама находит пижаму и светится улыбкой. Спорить невозможно.

— Спасибо, Джуди, — говорю. — Очень ценю.

Я смотрю на Кэла — он кивает, принимая судьбу так же неохотно, как и я.

— Спасибо, мам. Ну… мы тогда спать.

Мы заходим в комнату, застрявшую в его студенческой эпохе: футбольные трофеи, скучные постеры, что мать выбрала лет двадцать назад. Фотографии на каминной полке.

И сердце сжимается от вида юного Кэла с красивой девушкой — той, что позже стала его женой. Конечно, ему тяжело — дом пропитан воспоминаниями.

— Я могу спать на полу.

Я оборачиваюсь — Кэл выглядит жалко в дверях.

— Я не позволю тебе ещё сильнее повредить колено, — говорю. — Всё нормально, поделим кровать. Это будет… — Я бросаю взгляд на кровать. Она двуспальная. Я смотрю на Кэла, он поднимает брови.

— Я маленькая, — пищу я. — Помещусь.

Кэл садится на кровать, смеётся:

— Я — нет. И мне будет не очень.

Я закрываю лицо руками.

— Интересно, это нам карма за враньё?

— Мы уже покрыли две религии, почему бы не добавить третью.

— Нет рождественских метафор, которые могли бы нас спасти?

— Думаю, Санта в основном раздаёт уголь. Не припоминаю колядки о том, как врёшь родителям и в итоге делишь кровать с женщиной, которая тебе нравится, но с которой тебе не стоит встречаться.

— Где-то тут есть шутка про список непослушных, но все они непристойные.

Он бросает в меня подушку, я разрываюсь от смеха.

— Я пойду надену пижаму в ванной, — говорит он. — Потому что я джентльмен. — Подмигивает и закрывает дверь.

Столько моментов за эту неделю должны были быть неловкими. Но мы как будто постоянно проскальзываем мимо. Мы просто… приносим друг другу радость.

Наверное, мне стоит воспринимать это как небольшую ханукально-рождественскую счастливую случайность — и запомнить как тёплое воспоминание.

Я переодеваюсь и ложусь в кровать. Он приходит через пару минут и выключает свет.

Он нелепо большой для этой кровати. Я на самом краю, но мы всё равно задеваем друг друга, дыхание громкое в тишине.

— Это абсурд, — наконец говорит он. — Если мы будем стараться не прикасаться друг к другу всю ночь, кто-то свалится.

— Да, я не особо спасу твоё колено, если ты рухнешь на пол.

— Можно я…

— Да, — выдыхаю я, и он сразу притягивает меня, обнимает, подстраивает меня под себя.

Удивительно, как быстро я из напряжённой бодрости превращаюсь в тёплое, сонное облако. Его подбородок касается моей макушки, мои ноги выше его, мы полностью погружены в его тепло.

И перед тем как заснуть, мне кажется, я слышу:

— Твой смех делает всё легче.

Я просыпаюсь в пустой постели — и ненавижу, что чувствую разочарование. Если уж судьба сделала меня клише «одна кровать», разве я не заслужила хотя бы проснуться, обнимая человека, который мне нравится? Если это мой последний день «фальшивых отношений», где моё рождественское чудо?

Наверное, тому, кто празднует Хануку, стоило ожидать такого.

Я спускаюсь вниз, чувствуя себя неловко с растрёпанными волосами и умывшись только мылом Кэла.

Но как только я захожу в комнату, все поворачиваются — и так радуются мне. Это полная противоположность моего дома, где меня часто даже не замечают. А у Дюранов я — гостья чести. Джуди суетится, говорит, что я милашка в её пижаме. Чарльз вскакивает за кофе и булочкой. А Кэл смотрит на меня с таким теплом, что я могла бы взорваться. Он смотрит так, будто ему довелось проснуться, обнимая человека, который ему нравится, но которому он не позволяет стать чем-то большим.

Я не могу не сесть рядом.

— У меня есть подарок для тебя, — говорит он, протягивая маленькую коробку.

— Ещё один?

— Ты имела восемь дней, чтобы заставить меня полюбить Хануку. У меня было всего две ночи и один день.

— Вообще-то Рождество длится двенадцать дней, — замечает Джуди.

Кэл закатывает глаза и вручает подарок.

Я открываю — и начинаю смеяться. Это ёлочная игрушка, но ханукальная: синяя, с менорой. И в форме панциря черепахи.

— Я не смогу повесить это дома, Шеллс увидит! Где ты это нашёл?

— В сувенирном магазине при синагоге на Хазелл-стрит, — говорит он так, будто это обычное место для него. Мое сердце сжимается от мысли о нём среди менор и болтливых дам-волонтёрок. — Черепашка будет в порядке — это не настоящий панцирь. Настоящие покупать и продавать нельзя. Но логгерхеды — официальный рептилийный символ Южной Каролины, поэтому их много в местных ремеслах.

— И сколько времени какая-нибудь бабушка рассказывала тебе про ханукальные игрушки и морских черепах?

— Минут двадцать, — говорит он, едва сдерживая смех.

— «Официальная рептилия»?

— У двадцати восьми штатов есть официальная рептилия. И да, у Нью-Йорка тоже — и тоже черепаха.

— Нет, она не могла помнить это наизусть.

— Могла, Мириам, потому что у подруги её Эстер есть кузен, Джеффри Диновиц, депутат из Бронкса, и он привлёк школьников, чтобы выбрать общую черепаху. Закон прошёл в 2006.

Я смеюсь так, что слёзы наворачиваются.

— Знаешь, восемь ночей Хануки не могли бы дать тебе более «еврейского» опыта, чем этот разговор.

— Да, это было на уровне летающих монет.

Мой смех — идеальный повод прижаться к нему, позволить себе этот последний день притворства.

И день действительно идеальный. Я должна была догадаться, что при всём ажиотаже Рождество окажется весёлым. Я смотрю, как Кэл и его родители открывают подарки; поражаюсь, что Джуди и Чарльз приготовили несколько и для меня. Мы смотрим рождественские фильмы, помогаем Джуди готовить ужин, едим его в четыре вечера — потому что «традиция». (Как человек еврейский, если сказать «традиция» — вопросов нет.)

Когда Кэл выводит меня к двери вечером, мы оба медлим — столько хочется сказать, и ни одного слова, которое могло бы всё исправить.

— Спасибо, что снова сделала Рождество счастливым для меня, — говорит он. Его взгляд на моих растрёпанных волосах; я почти вижу, как ему хочется их поправить. Жаль, что не делает.

— Спасибо, что сделал Хануку веселее, чем когда-либо.

Он быстро, будто против воли, обнимает меня. А потом уже не отпускает, вдыхает меня, и сколько всего остаётся несказанным между нами.

Но как бы мне ни хотелось переубедить его, я лучше других знаю: людей нельзя заставить меняться.

Я отступаю и целую его в щёку.

— Увидимся, Кэл.

И ухожу. Праздники — официально — закончены.