Тимур

Пыль. Она въелась в нос, оседала на рукавах черной водолазки. Я перебирал папки с отцовскими чертежами — старые, пожелтевшие, пахнущие временем и табачным дымом, который уже не чувствовался в этой опустевшей квартире. Карандашные пометки его рукой.

«Тимур, проверь расчеты», — всегда проверял. Всегда был рядом. «НордСтрой» — это не просто компания. Это его жизнь. Наша жизнь.

Звонок телефона разрезал тишину. Злата. Голос у нее был странный, виноватый и деловой одновременно.

— Тимур, ты где?

— У отца на квартире.

— Слушай, я… Нам надо поговорить. Я сейчас подъеду.

Поговорили, я продолжил перебирать чертежи, ждал ее. Плохое предчувствие заставляло постоянно поглядывать на дверь. О чем она хочет поговорить?

Спустя полчаса Злата вошла в квартиру, но проходить не стала, остановилась, переминаясь на пороге с ноги на ногу, будто не решалась пройти дальше. Вид у нее был, мягко говоря, взволнованным. Губы, как всегда накрашены ярко-алой помадой, поджаты. Взгляд в сторону, виноватый.

— Так и будешь там стоять? — поинтересовался, смерив ее взглядом.

— Нет, — она покачала головой и прошла в комнату, не снимая обуви. Каблуки простучали по старому паркету.

Злата устроилась на край отцовского кресла, провела пальцем по столу и тут же достала из сумочки пачку влажных салфеток, брезгливо наморщила нос, достала одну салфетку и принялась вытирать руки.

— По поводу доли… — медленно произнесла она и бросила на меня короткий неуверенный взгляд.

Предчувствие сжало горло ледяным кольцом.

— Хватит уже. Говори, — не выдержал я, подошел ближе, чтобы смотреть ей в глаза.

— Я… я продала свою долю в компании.

Из комнаты будто выкачали весь воздух. Стало невыносимо душно, трудно дышать.

Продала.

Слово упало в тишину квартиры с грохотом гранитной плиты.

— Кому? — мой собственный голос показался чужим, низким, опасным.

Пауза. Длинная. Слишком длинная.

— Коновалову, — ответила сестра и опустила взгляд в пол.

Коновалов. Владимир Коновалов. Человек, который десятилетиями строил козни против отца, переманивал клиентов, распускал грязные слухи. Человек, которого отец презирал всей душой. «Акула без чести», — говорил он. И вот теперь его имя зазвучало из уст моей сестры.

— Ты… продала свою долю… Коновалову? — не поверил своим ушам.

Я пошатнулся, не чувствуя под собой ног. Кровь прилила к лицу, ударила в виски, в ушах загудело. Папки посыпались на пол, разлетелись бумаги. Белый хаос на паркете.

Злата тут же вскочила с места. Посмотрела на меня, быстро бледнея. Красивая, в дорогом пальто, на высокой шпильке. Ее глаза — огромные, испуганные, но в них еще теплилось какое-то жалкое оправдание.

— Тимур, послушай… — Она явно собиралась оправдываться, даже шаг вперед сделала.

— Молчи! — Рев вырвался из меня сам собой, эхом ударяясь о стены, где все еще висели старые фотографии. Мы с отцом на стройплощадке. Он улыбается. Я горд.

«НордСтрой» — наше общее дело. Наше наследие.

— Ты осознаешь, что ты наделала?! Коновалов! Злата, это же Коновалов! Отец в гробу перевернулся!

Она вздрогнула, но подняла подбородок. Глупая, жалкая бравада.

— Это моя доля! Он предложил хорошие деньги. Я имела право! Мне на открытие нового салона надо, Тимур! Отца больше нет и я имею право на свободу от всего этого! — она помахала рукой, указывая на бесчисленные папки с чертежами, на пыль, на выцветшие фотографии.

— Свободу? — рассмеялся я, и звук этого смеха — сухой, ломаный — испугал даже меня самого.

Я подошел к ней вплотную. Отметил про себя, как дрожали ее ресницы.

— Ты продала не просто долю, Злата. Ты продала память отца. Ты продала его дело тому, кто годами пытался его уничтожить! Ты предала его! Предала меня! Предала все, что он строил!

— Это не предательство! — закричала она в ответ, слезы наконец покатились по ее щекам. — Это бизнес! Ты всегда жил этим проклятым «НордСтроем», как отец! А я… я хочу жить своей жизнью!

— Своей жизнью? На крови отца? На костях его дела? Что ты вообще в этой жизни заработала сама? — Я до боли сжал кулаки и начал наступать на сестру. Она невольно попятилась к двери.

— Тимур… — ее голос задрожал, но во взгляде не было ни капли раскаяния.

— Ты знала, — произнёс я тихо, но в каждом слове звенела сталь. — Ты знала, что я выкупил бы твою долю. Любую цену назови. Любую. Чтобы сохранить компанию. Чтобы не пустить туда эту гниду Коновалова. Ты знала это. И ты специально продала ему. Чтобы сделать больно. Чтобы доказать, что тебе наплевать. На отца. На меня. На все.

Она молча уткнулась взглядом в пол. И это было будто настоящее признание. Самый страшный удар. Ни гнев, ни крик — предательство.

Я потер виски и с трудом сдержался, чтобы сейчас не ударить ее.

— Вон! — Слово вырвалась само о себе. Как приговор: холодное, окончательное.

Она подняла на меня глаза. В них застыл шок. Неужели она думала, что все обойдется? Что я просто порычу и смирюсь?

— Что? — уставилась на меня с непониманием, будто не расслышала.

— Вон из этой квартиры. Сейчас же. — Я жестом указал ей на дверь. Даже рука не дрогнула. Внутри разлилась ледяная пустота. Гнев выгорел, оставив пепел презрения. — Отдай ключи.

— Тимур, это же квартира отца…

— Ты отказалась от него. У тебя больше нет отца. Отдай ключи! — злой рев снова вырвался наружу, эхом отражаясь от стен, где больше нет его смеха, его голоса. Только моя ярость и ее страх.

Она судорожно сняла ключ с кольца. Получилось не с первой попытки. Бросила его на тумбу у зеркала.

Звон металла о стекло. Звук получился слишком резкий.

— Ты с ума сошел… — тихо прошептала она, отступая к двери.

— Нет, Злата, — сухо произнес я, глядя ей прямо в глаза. В них больше не было ничего родного. Только чужая, предавшая нас женщина. — Сошла с ума ты. Когда решила, что кровь можно продать, как акции. Когда решила, что память отца стоит твоей «новой жизни». Ты продала не только долю в компании, ты продала семью. Вон. И чтобы я тебя больше не видел. Ты мне не сестра.

Она открыла дверь и холодный воздух с лестничной клетки ворвался в квартиру. Сестра обернулась, бросила на меня последний взгляд. В нем на миг мелькнуло что-то — боль? Сожаление? Только мне не хотелось этого видеть. Доверия больше не было.

— Тимур… — прошептала она, сдерживая слезы.

— Ты перешла все границы! — я указал ей в сторону лестничной клетки.

— Тимур, ты не прав. Пойми, отца больше нет. Да, я продала долю, но я же должна жить дальше, своей жизнью. Я просто хотела… — Она попыталась подойти, но я лишь отстранился, даже руку вперёд выставил.

— Молчи! — прорычал ей в лицо. — Ты знала, что делаешь и осознавала последствия. Стоило тебе лишь попросить... Но я это уже говорил. Убирайся.

Она вздрогнула, будто от удара. Покачала головой, резко развернулась и побежала вниз по лестнице.

— Прощай! — со вздохом проворчал ей вслед и захлопнул дверь с таким грохотом, что задребезжали стекла в старом серванте. Грохот, который отдался эхом в пустоте квартиры и в пустоте внутри меня.

Я стоял посреди прихожей, тяжело дыша. Схватил с полки старую пепельницу и сжал ее так, что металл впился в ладонь. Боль. Реальная, острая. Она лучше, чем эта ледяная пустота.

За дверью тоже царила тишина. Она ушла. Предательница. Сестра, которой больше нет.

Я бросил пепельницу в коробку с вещами на выброс. Пусть пропадает. Как и все остальное.

Подошёл к окну в гостиной и пронаблюдал, как фигура сестры в дорогом пальто выходит из подъезда, садится в такси. Уезжает. В свою «новую жизнь». Купленную за счет отца.

В квартире тихо. Слишком тихо. Только тиканье старых отцовских часов на старом шкафу эхом отражалось от стен. Метроном, отсчитывающий время после предательства. Пыль медленно оседала на разбросанных бумагах. Я долго смотрел на фотографию на стене: отец, молодой, сильный, стоял у первого построенного «НордСтроем» дома. Он улыбался в будущее. В будущее, которое его дочь только что продала его злейшему врагу.

Сжатые кулаки сами разжались. Я подошёл к фотографии и положил ладонь на холодное стекло поверх его лица.

— Прости, отец, — прошептал в мертвую тишину квартиры. Голос дрогнул. — Я… я все исправлю.

________

Дорогие друзья, приглашаем вас заглянуть и в нашу первую книгу "Измена. По осколкам души"

Хлесткий звук пощёчины, и моё лицо обжигает болью.

Отшатываюсь, прижимая ладонь к щеке и упираюсь ошарашенным взглядом в гневное лицо мужа.

— Я же сказал тебе выйти, — шипит на меня, заправляя рубашку в штаны. А за его спиной, бросая на меня полные превосходства взгляды, секретарша медленно поправляет юбку.

* * * * *

Я была счастлива в браке. Ловила каждый взгляд любимого мужа и верила, что наши чувства будут вечны. Но жестокая реальность ворвалась в мой мир именно в тот момент, когда я не была готова к этому.

Две полоски на тесте, и брошенная фраза от мужа: — Между нами ничего не изменилось. Всё будет как и прежде. Просто теперь ты будешь знать о моём маленьком увлечении.

Смогу ли я жить с этим? Вряд ли. И я точно знаю, что соберу своё сердце из осколков и сумею построить счастье именно так, как я об этом мечтала.