Незнакомец сам по себе выглядел довольно необычно. Длинные седые волосы, собранные на затылке в небрежный хвост. Пальто, несмотря на тёплую погоду, причём довольно потасканного вида.

— Очень необычное предложение, значит? — повторил я.

— Именно, именно, — закивал он. — Но не на пороге же о таком говорить. У вас не найдётся на меня буквально четверти часа? Я обещаю, что обсужу это быстро.

Я снова открыл студию и пропустил его внутрь.

— Проходите, — кивнул я. — Чай будете?

— От чаю не откажусь, — он опустился на стул и тут же принялся разглядывать мои работы на стенах. — Надо же. Тату мастер, который работает в технике гравюры. Очень необычно.

Я поставил чайник и сел напротив моего гостя.

— Вы так и не представились толком, — заметил я. — Только имя.

— Ах, простите, — он хлопнул себя по лбу. — Вениамин Маркович, художник. Монументалист, если угодно. Роспись, фрески, мозаика. Мелочью не занимаюсь, простите за высокомерие, просто масштаб не тот.

Он говорил быстро, и я едва успевал поспевать за его ходом мыслей.

— И вот какое дело, Артём, — продолжил он. — В городе открывается новый культурный центр. Огромное здание и скучный серый фасад. И этот самый фасад отдали мне под роспись. Целиком!

Он произнёс это с восторгом.

— И что за роспись? — я налил ему чай.

— «Диалог эпох», — отозвался Вениамин Маркович. — И у меня уже есть готовая идея. С одной стороны фасада выполнить классическое изображение. Античность, Возрождение, истоки искусства. С другой стороны сделать акцент на современность. А посередине должен быть мост. Переход из старого в новое. И вот здесь и кроется главная загвоздка.

Я слушал молча. Тема была мне понятна и близка. Собственно, я и статью недавно писал именно про это. Про то, что современное искусство взяло у старых мастеров.

— Я перепробовал десяток эскизов, — Вениамин Маркович отхлебнул чаю. — И всё не то. У меня не получается сделать достойного перехода! Понимаете? А нужен живой переход.

— И вы поэтому решили обратиться ко мне? — спросил я.

— Именно! — он ткнул в меня пальцем. — Мне нужна гравюрная манера. Понимаете? Гравюра — это же техника старых мастеров. Но с помощью этой техники можно сделать тот самый мост, который мне нужен.

Замысел был красивым, не поспорить.

— Допустим, — кивнул я. — Но в городе много художников. Почему вы пришли именно ко мне?

Вениамин Маркович улыбнулся.

— Меня к вам направил профессор Соколовский, — ответил он. — Вы ведь его знаете?

Ещё как. Снова этот Соколовский. Такое чувство, что он стал практически меня преследовать.

— Знаю, — отозвался я.

— Вы явно чем-то смогли его впечатлить, — хмыкнул Вениамин Маркович. — Он о вас так говорил весьма вдохновлённо. «Единственный художник в городе, который мыслит как мастер прошлого, но живёт в настоящем».

Я сидел и молчал. Снова Соколовский. Сначала он оказался тем самым коллекционером, у которого хранился монокль. Потом задавал странные вопросы. А теперь вот подослал ко мне монументалиста с проектом, который словно нарочно скроен под мои умения.

Что ему от меня нужно? Ну не может же всё это быть простыми совпадениями.

— Артём? — позвал меня Вениамин Маркович. — Скажите что-нибудь. Вы согласны?

— Это интересное предложение, — признал я. — Но у меня есть студия, есть практика в поликлинике, и бросать я это не собираюсь. Так что если и браться, то без ущерба для остального.

Тем более что недавно мне ещё и предложение от Знаева поступало, вполне солидное.

— А иначе и не выйдет! — заверил меня художник. — Роспись фасада — это дело долгое. Спешка только повредит нашему проекту. Так что придумывайте идеи, а на объект будете приходить по мере наличия свободного времени.

Условия он предлагал честные. И проект был таким, что бывают раз в жизни. Публичное признание, работа, которую увидит весь город. В прошлой своей жизни я о таком и мечтать не мог.

— Тогда я согласен, — сказал я. — Давайте попробуем поработать вместе.

Вениамин Маркович просиял.

— Вот и чудно! — он вскочил и энергично пожал мне руку. — Я вам эскизы пришлю, и обговорим детали. Чувствую, нас ждёт шедевр!

Он взял свои вещи и стремительно ушёл из мастерской. Забавный человек. И поработать с ним действительно будет весьма интересно.

* * *

Я снова закрыл студию, и уже на улице меня поймал Марат. Кажется, сегодня мне не уйти из своей студии без приключений.

— Ты спешишь домой? — осторожно спросил он.

По его тону я сразу понял, что он надеется на отрицательный ответ.

— Время есть, — неопределённо пожал я плечами.

— Пойдём в бар один посидим, — тут же предложил Марат. — Тут недалеко.

— Пойдём, — легко согласился я.

Бар он выбрал спокойный, людей в нём практически не было. Я взял себе сок и принялся ждать откровения Марата.

— Влюбился я, кажется, — резко выпалил он.

— Так это прекрасно, — ответил я. — Любовь всегда вдохновляла на подвиги. Как зовут твою даму сердца?

— Девушку зовут Диана, — он улыбнулся. — Умная, красивая, добрая. С ней легко так, и интересно. Я такой ещё не встречал. И у нас всё хорошо, всё чудесно… было. Пока я не познакомился с её родителями.

Он сделал большой глоток из своей кружки.

— Родители у неё серьёзные, — продолжил Марат. — Старой закалки. И для них барбер… это не профессия. Они прямо мне сказали, что если я хочу свататься к их дочери, то должен бросить своё дело и идти в нормальный офис. И получать стабильную зарплату на стабильной работе.

Какая знакомая история.

— Но ты не хочешь, — сказал я.

— Конечно нет! — воскликнул Марат. — Сам знаешь, сколько всего связывает меня с моим делом. Я просто не могу взять и резко всё бросить.

Я молча слушал его. Что ж, знакомая история. Родители, что видят в избраннике не человека, а профессию или сословие.

Мне снова вспомнилась история из моей прошлой жизни. Один знакомый граф влюбился в девушку, и решил к ней сосвататься. Но родителям её он не угодил, а потому получил отказ.

Граф не отчаялся, и просто стал помогать семье этой девушки. Он показал себя достойным кандидатом. Спустя полгода он получил согласие её отца на свадьбу. И зажил с девушкой счастливой семьёй.

— Не пытайся доказать словами, что ты достойный кандидат на роль спутника их дочери, — сказал я. — Покажи им это делом. Пусть они увидят тебя самого. Заботливого, надёжного, того, на кого можно положиться. И поймут, что ты отлично подойдёшь их дочери.

— А если не поймут? — засомневался Марат.

— Точно поймут, — ответил я. — Не сомневайся.

Мы засиделись ещё на пару часов, разговаривая обо всё подряд. Я вспоминал истории из прошлой жизни, и давал Марату советы. Он их внимательно слушал, уточнял некоторые моменты.

После этого я отправился домой.

* * *

Утром на практике меня попросила задержаться Анна Степановна, старшая медсестра. Та самая, что распределяла практикантов по кабинетам. По рассказу Лены, она сначала отчитала её за татуировку на запястье, но потом даже заинтересовалась этим.

— Краснов, задержись на минуту, — окликнула она меня.

Я подошёл к её столу. Анна Степановна отложила бумаги и посмотрела мне в глаза.

— Я слышала, что ты тату-мастер, — заявила она.

— Правильно слышали, — кивнул я. — Так и есть.

Анна Степановна помолчала.

— Я не очень эту вашу дурь молодёжную понимаю, — заявила она. — Зачем себе кожу портить? Но у меня дочка есть. Взрослая, двадцать три года. И вбила себе в голову что хочет татуировку. Я её отговариваю, но она упёрлась и всё тут. А ведь насильно уже не запретить.

— И что вы хотите от меня? — удивлённо спросил я.

— Отговори её, — прямо сказала Анна Степановна. — Раз ты хороший тату-мастер, то и отговаривать должен уметь. Тебя она послушает, раз ты профессионал.

Я немного помолчал, обдумывая, как лучше ответить.

— Анна Степановна, — сказал я. — А чего вы боитесь? Только честно.

Она поджала губы, но потом всё же заговорила.

— Чего боюсь? — она усмехнулась. — Краснов, я сорок лет уже в медицине. Насмотрелась на всякое. Гепатиты, ВИЧ, заражение крови от некачественных грязных игл.

Я слушал молча, не перебивая.

— И это ещё полбеды, — продолжила Анна Степановна. — А кожа? Это сейчас дочке двадцать три года, она молоденькая, и кожа у неё хорошая. А что будет лет через тридцать? Кожа растянется и обвиснет, и вместо красивой картинки будет синее пятно. Позор на старости лет только. Да и на работу кто её возьмёт с размалёванной кожей? И татуировка — это же навсегда. Передумать уже не получится, никуда её не денешь. Сделает глупость, и всю жизнь ей с ней мучиться.

Она замолчала, переводя дух. Обычная материнская тревога.

— Понимаю, — кивнул я. — Только давайте по порядку, Анна Степановна. Про грязную иглу и заражение вы абсолютно правы. Но случается это как раз там, где работают плохие мастера в подворотнях. В хорошей студии всё стерильно. Игла одноразовая, всё в упаковке, при клиенте вскрывается. Перчатки, антисептик, всё как положено. Так что бояться надо не татуировки, а плохого мастера. А это разные вещи.

Анна Степановна слушала, чуть склонив голову.

— Теперь про кожу и старость, — продолжил я. — Тут дело в размере и в мастере. Если работа сделана с умом, с хорошим контуром, грамотным цветом, то и через тридцать лет она будет выглядеть хорошо. А вот дешёвые наколки, сделанные кое-как, действительно расплываются. Опять всё упирается в качество, а не в саму татуировку.

— А работа? — не сдавалась она. — С разрисованными руками кто возьмёт?

— А это дочка ваша сама пусть решает, где ей делать татуировку, — ответил я. — Если хочет, то пусть прячет под одеждой, чтоб на работе не было видно. Многие так и делают. Никто ведь не заставляет бить татуировку на самом видном месте.

Анна Степановна молчала, обдумывая мои слова.

— И последнее, про «навсегда», — сказал я. — Вот это, пожалуй, самое важное. Да, татуировка остаётся с человеком надолго. И потому к ней и относиться надо серьёзно. Осмысленно. Если ваша дочь чего-то по-настоящему хочет, если для неё в этом есть смысл, то это не глупость. Это её выбор. И он останется с ней как память о том, что было ей дорого. Разве это плохо?

Анна Степановна долго молчала, потирая переносицу.

— Складно говоришь, — наконец произнесла она. — Как будто бы логично.

— Именно, — кивнул я. — Так что отговаривать я её не стану. Если человек действительно хочет татуировку, то запреты только навредят. Она может сделать её назло, и не в хорошем салоне, а у дешёвого мастера. Лучше поговорите с ней. Узнайте, а что именно она хочет и почему. А работу, если решится, могу сделать сам. Аккуратную.

— Хм, — Анна Степановна потёрла переносицу. — Интересный ты человек, Краснов. Я тебя просила отговорить дочку, а ты меня уговорил перестать бояться. Ладно, иди. Я подумаю.

Я кивнул и пошёл к кабинету. Что ж, возможно, этот разговор и поможет Анне Степановне. И они с дочкой найдут общий язык. Время покажет.

* * *

После практики я пришёл в студию. Меня уже ожидал клиент, мужчина лет тридцати пяти, по имени Иван.

— Здравствуйте, — он крепко пожал мне руку. — Мне вас порекомендовали знакомые. Говорят, что вы очень интересно подбираете эскизы.

Сарафанное радио тоже работает, приятно.

— Стараюсь, — ответил я. — Расскажите, что вы хотите.

Он сел, помолчал, собираясь с мыслями.

— Три года назад, — начал он. — Я гулял зимой у реки. И увидел, как под лёд провалился восьмилетний мальчишка. Рядом никого не было, только я и он. Я бросился к нему, вытащил его на крепкий лёд. И провалился сам.

Иван помолчал.

— Меня едва вытащили, — продолжил он. — Люди сбежались, вызвали спасателей. Я уже и не помню толком, как всё было. Помню только что было очень холодно. Месяц потом в больнице пролежал. Переохлаждение, воспаление, всё разом. Врачи говорили, чудом выкарабкался. И не без последствий…

— А мальчик? — спросил я.

— Живой, — Иван улыбнулся. — Здоровый. Родители его до сих пор мне звонят, поздравляют со всеми праздниками. Это того стоило.

Он снова посерьёзнел.

— Но этот случай заставил о многом задуматься, — сказал он. — Понял вдруг, насколько жизнь может быть хрупкой. Вот ты есть, а вот тебя и нет. Один шаг, и она может оборваться. Я хочу татуировку, Артём. Такую, чтоб она мне каждый день напоминала об этом. О скоротечности жизни, и о том, что я жив.

Образ в голове уже сложился, и я взял карандаш и бумагу.

— Давайте так, — сказал я. — Никаких сложных сюжетов. Всё должно быть просто. Тонкая линия на предплечье, которая разрывается в середине и превращается в острые осколки льда. Это тот самый момент, когда всё едва не оборвалось. А из глубины этой трещины к свету тянется росток. Жизнь, которая смогла пробиться сквозь лёд.

Иван внимательно посмотрел на эскиз.

— Задумка та, что надо, — сказал он. — Только росток хорошо бы заменить на древо жизни, так будет лучше.

Я кивнул и внёс нужную правку. Иван одобрительно кивнул.

Я обработал кожу, перевёл эскиз на предплечье. Надел монокль.

«Начертание активно».

Линия должна была быть безупречной. Ровной, без всяких сдвигов и неточностей. Я вёл её медленно, но справился.

Потом разломы и само древо. Система привычно подсказывала мне важные места, и работу я сделал за два часа.

«Начертание завершено».

«Оценка: Отлично».

«Анализ работы: образ несёт в себе прожитый опыт грани между жизнью и смертью. Хрупкость бытия и упрямую силу жизни, что пробивается вопреки всему. Исполнено с глубоким пониманием намерения носителя».

«Присвоено свойство: „Удержанная жизнь“. Носитель острее чувствует ценность каждого прожитого мгновения. А в минуты уныния и апатии образ даёт ему силы, напоминает, что жизнь была удержана однажды и стоит того, чтобы держаться за неё дальше».

«Прогресс до следующего ранга: 18/50».

Работа вышла ровно такой, как надо. Я объяснил Ивану уход, Вика провела ему фотосессию, и он ушёл. Довольный и задумчивый.

Всё-таки интересно, как может повлиять на жизнь одно маленькое происшествие.

* * *

Вечером этого же дня был запланирован ужин дома у моих родителей. Я решил познакомить с ними Вику.

Отношения с семьёй Артёма я наладил хорошие. Уже почти не вспоминал, что изначально это была не моя семья.

Мы договорились встретиться у них дома, и к назначенному времени мы с Викой подошли.

— Добрый вечер, — кивнула девушка. — Виктория.

Родители представились, потом в коридор выбежала и представилась любопытная Дашка. Началась обычная суета первых минут знакомства.

Вскоре мы расселись на кухне, где мама приготовила целый стол еды. Расстаралась.

— А чем вы занимаетесь, Вика? — спросил отец за ужином.

— Веду сообщество студии Артёма, отвечаю за рекламу, — спокойно ответила она. — СММ-специалист. А сейчас ещё учусь на пирсера, хочу освоить новую профессию.

Отец кивнул. Он до сих пор не до конца принимал все современные профессии, но развёрнутый ответ и целеустремлённость Вики его явно впечатлили.

— Ну а внуков когда ждать? — внезапно спросила мама. — Я ведь не молодею. Пора задуматься о свадьбе, а потом…

Вика залилась краской.

— Мы это решим самостоятельно, — мягко, но твёрдо заявил я. — И в этом вопросе ни на кого ориентироваться не будем.

Мама этот вопрос больше не поднимала, подействовало.

— А помнишь, Артём, как ты в детстве с гаража спрыгнул и ногу подвернул? — усмехнулся вдруг отец. — Всё героя из себя строил.

Разумеется, я понятия не имел ни про какой гараж. Но виду не подал.

— Так делал любой мальчишка в детстве, — сказал я.

— А как первую свою краску потратил, все обои разрисовал? — подхватила мать.

— После чего мы тебя в художественную школу и отдали, — кивнул отец.

Вечер прошёл хорошо. Вика рассказывала про свою семью, родители расспрашивали про нас и рассказывали истории из детства Артёма. В общем, уютные посиделки.

— Хороший выбор, сын, — на прощание шепнул мне отец. — Гораздо лучше Сони, та была какая-то сложная. А тут милая девушка, без подковырки.

Мать обняла нас на прощание, и мы ушли.

— Ну и как я, справилась? — спросила Вика в такси.

— Идеально, — улыбнулся я. — Ты молодец.

Отвёз Вику на такси до дома и сам отправился к себе.

* * *

В десять вечера мне позвонил Знаев. Я взял трубку.

— Артём! — бодро начал он. — Не спишь ещё? Отлично. Слушай, уговор наш помнишь?

— Помню, — насторожился я. — Что случилось?

— Клиент нарисовался, — заявил Константин. — Очень жирный клиент, на аэрографию И платит хорошо, прям гораздо выше обычного. Но есть один нюанс…

— И какой же? — спросил я.

— Машина ему нужна к утру, — заявил Знаев. — Сможешь прямо сейчас в бокс подъехать и всё за ночь сделать?

Расписать машину за одну ночь? Это безумие.

Но тут же проснулся профессиональный азарт…