Это первая публикация о создании и существовании организации самообороны польского населения в селе Пшебраже на Волыни в 1943–1944 годах. Молчание, которое царило вокруг этой темы в Польше, первым нарушил генерал Юзеф Собесяк7 своей книгой, выпущенной издательством Министерства национальной обороны в 1965 году8.

Однако это не рассказ непосредственного участника или свидетеля событий и не научное исследование, хотя и представляет собой важный вклад в изучение проблемы самообороны польского населения на Волыни в годы нацистской оккупации. Из советских историков Всеволод Клоков9 в своей работе упомянул о самообороне в Пшебраже.10. О ней упоминали в своих опубликованных воспоминаниях известные командиры советского партизанского движения: Пётр Вершигора11, Дмитрий Медведев12 и Василий Бегма13.

Однако по понятным причинам это были второстепенные сюжеты их воспоминаний о партизанских боях. Также фрагментарно, скупыми словами, пишет о самообороне в Пшебраже Николай Прокопюк14 в присланном в «Военный исторический обзор».

А жаль, ведь он относится к числу немногих советских партизанских командиров, которые в те годы непосредственно контактировали с жителями Пшебраже и могли бы многое написать на эту тему15.

Все эти публикации содержат лишь первые упоминания об этой исторически значимой и захватывающей теме, достойной пера историка и писателя. Судьбу населения польской деревни Пшебраже во время войны я считаю весьма важной по нескольким причинам. В первую очередь я отнюдь не стал бы упоминать драматизм или трагизм судьбы, достоверное описание чего содержится в настоящей книге. Речь здесь идёт о драматизме исторического масштаба. В истории самообороны деревни Пшебраже можно обнаружить трагическую проблематику польского населения, проживающего на территории от Буга16 до Збруча17 и от Припяти18 до Днестра19. На этой территории, называемой Западной Украиной20, площадью равной Литве21, с 1921 года вошедшей в состав польского государства, польское население составляло (за исключением некоторых крупных городов) национальное меньшинство.

На Волыни в 1939 году она составляла 15,5 процента, в городах — 25,3 процента, а в сёлах — 14,4 процента22.

Это население, имевшее различное социальное положение — от батрака до владельца неисчислимых земельных владений, — в большинстве своём считало эти земли своей родиной, а свою принадлежность к польскому государству — естественным явлением. Немаловажным фактором было то, что большая часть этого населения родилась здесь, так же, как и их родители и дедушки. На их воображение влияли литературные персонажи Володыёвского23, Скшетуского24, Подбипенты25, которые где-то на этих землях и дальше на восток своим мечом в романах Сенкевича26 воспевали славу польского оружия и границы Польши. В школах культивировалась память о Польше от моря до моря27, Советский Союз изображали как ад. В течение двадцати лет, до 1939 года, на этих землях пытались воплотить в жизнь концепции Ягеллонской Польши28, Польши Пилсудского29, Дмовской Польши30 или любой другой, но всегда не опирающейся на польское национальное большинство.

После краха военной мощи Польши в сентябре 1939 года польское население на этих территориях оказалось один на один с последствиями военного поражения. Средневеково-феодальная концепция Польши на этнически непольских землях должна была окончательно и безвозвратно рухнуть. Её место на этих землях могло занять только государство национального большинства населения, а значит, государство украинское. Его заняло украинское государство советского типа31. Если бы этого не произошло, гитлеровцы имели готовый план по организации на этих землях, при помощи украинских националистов, восстания.

Согласно этому плану, поляки и евреи должны были быть истреблены32 на первом этапе восстания, а затем должно было возникнуть марионеточное украинское государство. О существовании этого плана не знали и, по-видимому, до сих пор не знают поляки из тех мест. Этот план был сорван в результате захвата этих земель советскими войсками после 17 сентября 1939 года33.

Вновь, на этот раз уже не только в размышлениях Гитлера34 или Канариса35, для всех поляков, независимо от того, был ли это землевладелец или батрак, встал вопрос «быть или не быть» после ухода Советской армии с этих земель в июне-июле 1941 года и их оккупации гитлеровскими войсками. В этом пришлось убедиться на собственном опыте, начиная с весны 1943 года, когда начались массовые расправы над польским населением в деревнях.

Этот не поддающийся описанию преступный кошмар, кровавая бойня десятков тысяч невинных людей, о которой мы узнаём из книги лишь в ограниченном объёме, — это непосредственное дело рук украинских националистов, толпы, вооружённой топорами, охваченной дикими инстинктами, и тех попов, которые вели эту толпу вместе с националистическими зачинщиками и благословляли её знаком креста и трезубца36.

А чьим делом является украинский национализм? Полного ответа на этот вопрос мы не найдём в нацистских архивах под грифом «пятой колонны» или нацистской агентуры, за которую некоторые считали исключительно украинский национализм. Немецкий империализм всегда поддерживал украинский национализм, использовал его, а во время войны способствовал приданию ему особо зверского, гитлеро-подобного характера, но не придумал его. Он также не является выдумкой «злых» украинцев, как того хотят те, кому для объяснения всех явлений достаточно примитивной классификации на хорошее и плохое. Ответа на этот вопрос мы не найдём и в этой книге.

Для читателя, не знакомого с Волынью и ситуацией, которая там существовала до войны, чтение этой книги может вызвать множество непонятных вопросов. О Волыни в предвоенной Польше говорили как о стране черноземов, широких, плодородных просторов, где течёт молоко и мед. Об межнациональных отношениях на так называемых «краях» общественность не информировалась, поэтому официальная версия межнациональной идиллии лишь изредка нарушалась звуками полицейско-военных операций по «умиротворению», доносившимися с «окраин» в центр Польши.

О польско-украинских межнациональных отношениях на Волыни больше, чем воспоминания, и более объективно нам расскажет статистика, составленная официальными польскими властями. При подавляющем численном превосходстве населения украинской национальности, о чём уже говорилось, польское меньшинство находилось в привилегированном социально-экономическом положении. Крупные поместья, занимавшие в 1939 году ¼ земель, как правило, принадлежали полякам. Им принадлежало 77,3 процента крупных земельных владений. Структура собственности крестьянских хозяйств была более благоприятной для польских крестьян, чем для украинских; это наглядно иллюстрирует следующая таблица:

Средняя площадь польского хозяйства составляла 6,9 га, а украинского — 4,3 га. Нехватка земли среди крестьян и тенденция к дроблению хозяйств проявлялись гораздо сильнее среди украинского населения. Относительно большее число польских хозяйств в более зажиточных группах было результатом специальной политики, проводимой польскими властями, направленной на раздел земель, поселение и создание польских колоний. Например, польские хозяйства площадью от 10 до 50 га возникли в основном в результате поселенческой кампании. Ведь на Волыни в 1939 году их насчитывалось 7796, а поселенцев, которым, как правило, выделялось более 10 га земли, в период 1921–1939 годах, прибыло 7047. Таким образом, поселенческая кампания была своего рода акцией по формированию слоя польских «гроссбауэров»37, которых там раньше почти не было. Можно себе представить, какое обострение межнациональных отношений вызывала подобная сельскохозяйственная политика польских властей38.

Однако намерения польского правительства шли ещё дальше. По поручению высших государственных властей в Институте экономики восточных земель в 1937 году был подготовлен доклад под названием «Перспективы польского сельскохозяйственного поселения на востоке Польши». С рекомендациями этого доклада считался Секретариат Комитета обороны Республики. Среди прочего рассматривалась возможность создания вдоль границ сплошного пояса польского заселения, из которого украинцев планировалось удалить даже путём искоренения. В дальнейшей перспективе планировалось создать на восточных окраинах устойчивое превосходство польского населения, то есть такое превосходство, которое не нарушалось бы миграционными процессами. По расчётам, для этого требовалось переселить туда шесть миллионов поляков. Это был одновременно план ассимиляции и истребления украинского и белорусского населения. С 1937 года этот вопрос всё более непосредственно переходил в руки военных кругов. В феврале 1937 года министр военных дел генерал Т. Каспжицкий39 в письме министру сельского хозяйства и аграрных реформ изложил требования в отношении плана разделения земель на 1938 год на восточных территориях: не допускать сокращения материального польского владения и заселять «определённые территории государственно надёжным элементом, то есть польским элементом»40.

В ноябре 1937 года Департамент общего командования Министерства военных дел рекомендовал в циркуляре рассматривать вопрос о разбиении на участки «прежде всего с точки зрения потребностей военной безопасности» и на восточных территориях, к востоку от западных границ поветов Санок41, Добромиль42, Пшемысль43, Ярослав44, Билгорай45, Красныстав46, Хелм47, Влодава48, Бяла-Подляска49, Бельск-Подляски50, Белостока51 и Августова5253, землю, полученную в результате раздела, распределять «только среди поляков, обладающих сельскохозяйственной подготовкой и сильных в экономическом отношении». Поручая подготовительную работу в этой области руководителям самостоятельных отделов военной безопасности54 командования корпусных округов55, циркуляр также определял непосредственное участие окружных командиров, которое, среди прочего, должно было заключаться «в целенаправленном размещении среди поселенческого элемента хорошо подготовленных в социальном плане и очень сильных в экономическом отношении подразделений, которые составляли бы идеологический костяк поселенческого движения». Эти подразделения должны были, прежде всего, отбираться из числа унтер-офицеров, проходящих военную службу или уже находящихся в отставке, либо из числа равнозначных им сотрудников государственной полиции или пограничной службы». Кандидаты исключительно польской национальности должны были иметь хорошую характеристику за время прохождения военной, полицейской или пограничной службы, а в случае длительного перерыва в этой службе — характеристику от органов безопасности. Независимо от подготовки кадров из числа бывших профессиональных военных, рекомендовался специальный отбор гражданских кандидатов, предпочтительно офицеров или унтер-офицеров резерва, тщательно проверенных, обладающих «безупречной репутацией» и опытом общественной работы. Вся операция должна была быть проведена в соответствии с этими рекомендациями незаметно.

В ходе реализации наметившейся таким образом политики некоторые представители воеводских56 властей предлагали центральным властям разрешить продажу украинцам «относительно небольших участков, в первую очередь комплексов, непригодных для создания поселенческих групп или ненужных местным полякам», приводя показательное обоснование, что это «необходимо для поддержания внешнего впечатления, что и эта категория граждан не лишена права на приобретение земли»57. На самом деле речь шла лишь о сохранении видимости. Во внутренней переписке эту «категорию граждан» фактически считали не польскими гражданами, а чужеродным элементом. Командующий округом IX корпуса писал о украинском населении: «Термин „чужой“ я использую лишь конфиденциально, однако с полным осознанием и с полной мерой ответственности, ибо опыт 17 лет нашей деятельности на восточных землях показывает, что это население очень далеко от ополячивания (...)». Будущее на этом участке может принести дальнейшие изменения в нашу невыгоду, ибо, как показывает практика, привлекательность (...) польской государственной доктрины всё больше теряет свою силу»58.

Это было признанием провала не только программы полонизации59 этих земель, но и провала пилсудской концепции Польши.

А как обстояло дело с «привлекательностью польской государственной доктрины» в прошлом, при установлении на этих землях, во второй раз в истории, в 1919–1920 годах, польской государственности? Показательным и достоверным свидетельством этого может служить меморандум А. Залевского60, деятеля Общества «Стража Кресовая»61 — организации, действовавшей с января 1919 года на Волыни и созданной по инициативе правительственных кругов62. В этом меморандуме Залевский писал, что в глазах сельского населения помещики были представлены поляками ещё во времена царства, когда польское землевладение «приспособилось к условиям и, вместо того чтобы бороться с царским правительством, посвятило значительную часть своих сил борьбе с деревней, полностью идя навстречу захватчикам».

Во время войны и революции население Волыни переживало переменчивые судьбы — немецкую оккупацию, правление марионеточного немецкого гетмана Скоропадского63, отступление немецких войск с Волыни весной 1919 года и временная власть Советской власти в одной части и войск Петлюры — в другой части Волыни, вторжение польских войск, после чего в июле 1920 года — Красной Армии, а в августе снова польских войск.

Наступил период, о котором автор меморандума пишет: «...массы с любопытством и недоверием смотрели на наши власти и армию. Что они несут с собой? Панщину, рабство, гетманщину, беззаконие? Или покой и порядок, равенство всех перед законом? Массы веками пропитывались недоверием, ненавистью к польскости, которая для них была синонимом панского правления.»

В меморандуме приведён пример, иллюстрирующий ситуацию в Луцком повете64: поветный комиссар, действуя от имени отсутствующей владелицы имений, взимал с пользователей земли треть урожая и, прибегая к помощи жандармерии, оказывал официальную помощь польским землевладельцам при конфликтах с помещичьей прислугой, как, например, при выселении княгиней Марией Любомирской65 на улицу двадцати семей помещичьей прислуги с имения Вавров, хотя некоторые из этих людей работали в имении с детства. «В повете имел место ряд неурегулированных сельскохозяйственных конфликтов», — писал Залевский, — «по поводу которых происходили выходящие за рамки понятия злоупотребления действия: карательные походы с участием жандармерии, войска, пулемётов, избиение населения, взимание контрибуции, совершенно произвольно наложенных, жандармерия выгоняла помещичью прислугу на улицу без судебных приговоров и так далее. Часто происходили надругательства над русским населением, благосклонно к нам настроенным. Подобных фактов можно было бы привести очень много. По каждому требованию я представлю ряд протоколов.» В этих условиях Залевский признавал, что польские власти рассматривались населением как классовые, помещичьи и даже польским крестьянством воспринимались как оккупационные, в принципе враждебные, принуждающие к повиновению с помощью давления. «При более тщательном изучении сложившихся в настоящее время настроений можно констатировать, что плебисцит означил бы наше поражение на Волыни.» Таков был вывод автора мемориала, написанного 18 октября 1919 года. То же самое можно было бы написать и спустя двадцать лет правления польских властей на этих землях, о чём, впрочем, и написал командующий округом IX корпуса в Бресте-на-Буге66 генерал Мечислав Рысь-Трояновский67.

Причины такого положения дел не изменились, они были схожи с теми, что описал выше А. Залевский. Почти половина крестьянского населения вела хозяйство на клочках земли площадью до 3 гектар, ведя нищенскую жизнь в многодетных семьях, одеваясь в грубую ткань, ходящие босиком или в лаптях из луба. То, за что на западе Польши город платил злотыми, на Волыни крестьянин продавал за гроши68. Спички, керосин, свечи, соль, мыло — всё, что приходилось покупать, деревня экономила, а часто и вовсе обходилась без этого69. Об оскорблениях, пережитых в прошлом, не забывали, отцы рассказывали о них своим детям. Были времена мира, но власти и украинское население Волыни находились почти постоянно в состоянии своего рода войны, ведущейся различными средствами в различных сферах жизни, включая религиозную.

Неграмотностью страдали 68,9 процента населения Волыни, но среди украинцев этот показатель был выше — 77,4 процента. В школу ходили 96 процентов польских детей и только 69 процентов украинских детей. Согласно отчёту волынского воеводы за 1936 год, из 1732 общеобразовательных школ украинских было всего 11. Из этих отчётов следует, что во всех звеньях власти и на всех наиболее престижных должностях доминировали поляки. Из 103 войтов70 81 были поляками, а 19 — украинцами. В правлениях сельских общин работало 69 процентов поляков и 26 процентов украинцев, а в поветных правлениях — соответственно 75 процентов поляков и 16 процентов украинцев.

В городах ситуация была ещё хуже. Католицизм, считавшийся польской религией, был по отношению к вероисповеданию украинцев — православию — привилегированной религией. Православное вероисповедание затрудняло интеллигенции получение должности, крестьянам — покупку земли, рабочим — приём на работу. По этой причине множились случаи перехода в католицизм. В отчёте за 1935 год воевода Юзефский писал, что, согласно статистике епископской курии в Луцке, ежегодно около 3400 человек переходили в католицизм.

Число римско-католических приходов возросло с 82 при 193 481 верующих в 1923 году до 133 при 311 133 прихожанах в 1937 году. В то же время на Волынь доходили известия о сносе и поджоге православных церквей в восточной части Люблинского воеводства71. Действительно (согласно конфиденциальной правительственной информации, поступившей в польское посольство в Лондоне с подписью директора департамента МИД из Варшавы Т. Гвяздовского, датированной 4 августа 1938 года), в течение июня–июля 1938 года административные власти на территории Люблинского воеводства снесли 91 православный храм, 10 часовен и 26 молельных домов.

Уже приведённых фактов достаточно, чтобы сделать вывод о том, что украинский национализм имел благоприятную почву для развития, и ответственность за его расцвет лежит, прежде всего, на польских властях. Он разбушевался и дегенерировал уже в условиях войны. Выражением этой дегенерации стало участие в убийствах коммунистов в 1941 году, сразу после вторжения гитлеровских войск, евреев в 1942 году, а затем организация резни поляков в 1943 и 1944 годах72. Оккупанты, правда, сами напрямую не участвовали в массовой ликвидации польского населения на Волыни, но к этому приводила их политика разжигания националистического противостояния между поляками и украинцами. Существуют многочисленные доказательства этого. Таким образом гитлеровские власти стремились отвлечь внимание ограбленного украинского и польского населения от их реального, общего врага и сдерживать развитие партизанского движения, которое на Волыни именно в это время стремительно набирало силу. К сожалению, приходится констатировать, что оккупанту в значительной степени удалось ослабить фронт антигитлеровской борьбы. Украинские националисты, со своей стороны, таким образом намеревались изгнать с этих земель польское национальное меньшинство. Нацистский лозунг «смерть большевикам и жидам» они дополняли лозунгом «смерть ляхам». Чтобы привлечь голытьбу к реализации этого лозунга, они пообещали участникам резни передать им всё имущество жертв, а также их землю.

Показательно, что этот лозунг не нашёл никакого отклика среди украинского населения Советского Союза, то есть населения, проживавшего к востоку от польско-советской границы до 1939 года. В Житомирской области, где польское население исчислялось многими десятками тысяч человек, не произошло ни одного выступления украинского населения против поляков. Напротив, поляки вместе с украинцами участвовали там в борьбе с оккупантом. Из восточных районов Волыни, находившихся под угрозой со стороны националистических банд, многие поляки бежали в украинские сёла, расположенные на советской стороне бывшей польско-советской границы. Так происходило в приграничной полосе между Рокитно73 и Корцем74, а также дальше на север и юг.

Те, кто, не найдя спасения на месте, искали убежища в городах, укомплектованных немецкими гарнизонами, как правило, попадали в вагоны, на которых немцы вывозили рабочую силу вглубь Германии на принудительные работы75.

Для польского сельского населения, которое не решалось покинуть свои хозяйства, оставался единственный выход: организовывать самооборону и искать союзников, поскольку собственных сил, даже при полной мобилизации, не хватало для спасения жизни от враждебной националистической стихии.

В десятках деревень спонтанно развернулось движение самообороны — отчаянное, примитивное, практически не имевшее перспектив на выживание, поскольку лишённое необходимого минимума оружия и боеприпасов. Там, где действовали сильные отряды советского партизанского движения, как, например, в северной и восточной частях Волыни, отряды УПА76 были разгромлены, пункты самообороны устояли, жизнь тысяч женщин, детей и стариков была спасена. Однако у партизан не хватало сил, да и не входило в их задачи занимать и защищать более обширные территории от набегов гитлеровских войск.

Поэтому посты самообороны должны были самостоятельно тесно координировать свои действия с советским партизанским движением, чтобы спасти сельское население от кровавых репрессий оккупантов. Однако не всегда это было возможно; враг сжигал деревни и вырезал население в партизанских районах, не делая никаких исключений. В таких случаях единственным спасением для населения было бегство в леса, переселение в недоступные для врага болота, где грозила смерть от голода, холода или эпидемии тифа. В районах, не охваченных советским партизанским движением или лишённых его помощи, отряды самообороны, как правило, не смогли выжить и гибли вместе с жителями деревень.

О существовании организаций самообороны польского населения оккупационные власти знали. Некоторые отряды даже получили от местных оккупационных властей небольшое количество винтовок и немного боеприпасов. Оккупант рассчитывал, что за эту цену он обеспечит себе их сотрудничество, направленное против советского партизанского движения. Он рассчитывал на прежние антисоветские настроения и известную ему программу польского правительства в эмиграции, а также деятельность Армии Крайовой на Волыни — направленные на повторное присоединение этих земель к Польше. Во имя правды следует отметить, что отряды самообороны для борьбы с советским партизанским движением нигде на Волыни не дали себя втянуть в эту борьбу. Напротив, в большинстве случаев они в той или иной степени сотрудничали с советским партизанским движением. Были также случаи, когда отряды самообороны дали начало созданию польских партизанских отрядов, тесно взаимодействовавших с советскими подразделениями или даже входивших в состав советских партизанских группировок в качестве польских партизанских подразделений.

Волынское командование Армии Крайовой стремилось укрепить организацию самообороны польского населения, однако между политическими целями и вытекающими из них тактическими задачами АК и интересами самообороны, как её понимало польское население, существовало противоречие. Программа присоединения Волыни к Польше, известная украинским националистам, была одной из причин организации ими погромов. Им было легче, напоминая о временах довоенного польского правления, привлекать в свои ряды украинских крестьян. Украинские националисты провозглашали лозунг «прочь ляхов», ссылаясь на опасность восстановления господства польских властей и помещиков. Доказательства того, что к их восстановлению стремится АК, а также убеждение, что этого желает большинство польского населения, облегчали зачинщикам под знаменем ОУН77 агитацию против всего польского населения. Если бы в то время не было программы и действий АК, направленных на повторное присоединение этих земель к Польше, одно только воспоминание о национальном и помещичьем угнетении периода межвоенного периода, даже при усилиях гитлеровской политики, не смогло бы вызвать столь массовую резню польского населения, совершаемые фанатевшей националистической стихией. Во-вторых, командование АК требовало подчинения всех местных дел, а значит, и интересов местной самообороны, требованиям мобилизации, концентрации и дислокации отрядов в соответствии с планом восстания или планом «Буря»78, то есть сосредоточения их в заранее обозначенном месте, ослабляя тем самым сеть постов самообороны в деревнях и подвергая их опасности ликвидации врагом. О том, что эти противоречия имели место на практике, свидетельствуют также конфликты, которые происходили на этом фоне между командованием Волынского округа АК и руководством Делегатуры правительства на Волыни79, а также некоторыми командованиями местных организаций самообороны.

Самооборона Пшебраже — история двадцати тысяч человек, бежавших из окрестных деревень от неминуемой смерти и собравшихся вокруг деревни Пшебраже в укреплённом лагере, который легко мог бы стать для них всех могилой, — выделяется среди многих других на Волыни тем, что она победоносно продержалась в бою до самого окончания войны. Это прекрасная и поучительная страница истории польского народа. Генрик Цибульский, командир самообороны, как и большинство волынских поляков, является живым воплощением идеи возвращения Польши к пястовскому80 государственному пространству, этнически польскому, возвращения к пястовским границам на востоке и западе.

Большинство жителей Пшебраже сегодня живёт и трудится на наших западных рубежах, мыслит и добивается успехов в теснейшей связи с достижениями Народной Польши81, о которой в то время они даже не имели представления, но которая также является их делом и за которую в случае необходимости они готовы принести высшую жертву.

Станислав Вронский82.