Ближайшим городом, с которым мы поддерживали постоянную связь на протяжении всего периода обороны, были Киверцы. Неоценимые услуги нам оказывал госпиталь, которым руководил доктор Калужинский. В Киверцах у нас были свои информаторы в полиции. Из Киверцов мы, наконец, получали большие партии продовольствия, лекарств и всех предметов первой необходимости.

Движение между Киверцами и Пшебраже было, таким образом, значительным. Единственным средством передвижения была повозка, реже — велосипед. Двенадцать километров пути преодолевались с большим трудом. Местность находилась под постоянным наблюдением бандеровцев, а лесистая местность таила в себе много опасностей попасть в засаду.

Обычно мы передвигались по местности маршем с прикрытием. Повозки ехали медленно по середине дороги, а прикрытие, выдвинутое немного вперёд, шло по обеим сторонам по канавам или по краю леса. Миновав деревню Озеро, доходили до украинской деревни Сокиричи206. Здесь нужно было ещё больше усилить бдительность. Окрестности и сама деревня кишели бандеровцами. От Сокиричей до города оставалось ещё около четырёх километров, а близость города уже создавала некоторое видимое ощущение безопасности. Поэтому мы садились на повозки и мчались галопом по дороге, которая плавно спускалась к городу.

В пятницу, 16 июля, мы отправили в Киверцы шесть повозок за новым запасом оружия и боеприпасов. Поехали несколько солдат и оба моих заместителя: Францишек Житкевич и Альберт Василевский, а также мой брат Владек. Как обычно, миновав Сокиричи, все сели на повозки и помчались в сторону Киверцов. Примерно через два километра езды, в месте, где дорога входила в ущелье, поросшее густыми кустами орешника, с обеих сторон посыпались выстрелы, которым вторили взрывы гранат.

Возникла суматоха. Те, в кого не попали пули и осколки гранат, прыгали в канавы, но канавы не давали никакого укрытия. Бандиты стреляли сверху, наши были у них как на ладони.

Альберт сначала остался на телеге. Пули и осколки, правда, обошли его стороной, но, когда он выпрыгнул на дорогу, попал под колёса повозки. И ещё две другие повозки переехали его в паническом галопе, и Альберт, ужасно искалеченный, потерял сознание.

Стах Трыбульский, который в момент нападения ехал на велосипеде на значительном расстоянии позади всей колонны, увидев, что происходит, развернулся и помчался в Пшебраже за помощью.

Тем временем на шоссе развернулась драматическая, неравная схватка. Уповцев было немного, но у них было подавляющее преимущество. Во-первых, они занимали выгодную позицию на вершине, во-вторых — у них был пулемёт, из которого они стреляли с близкого расстояния, и, в-третьих, они застали врасплох.

От полного разгрома колонну спас Владек. Как и другие, он успел запрыгнуть в ров. Наверху яростно лаял пулемёт, обрушиваясь на тех, кто оказался в противоположном рву. Цепляясь за кусты, Владек начал карабкаться по крутому склону. Находящиеся у пулемёта сразу заметили опасность. Достаточно было мгновения неосмотрительности, и Владек получил пулю в грудь. Он пошатнулся, но продолжал карабкаться вверх. Он был уже на расстоянии броска гранаты. Он снял с гранаты предохранитель, опёрся на одну руку и бросил её в сторону пулемёта. Ещё до того, как раздался взрыв, он почувствовал несколько новых ударов в грудь. Ему удалось бросить ещё одну гранату, и тут силы покинули его.

Броски были точными. Погиб весь расчёт пулемета. Остальные повстанцы видели, что Владек падает под кусты, но не были уверены, убит он или просто готовится к новой атаке. Опасаясь этого и видя, что спрятавшиеся в канавах солдаты начинают эффективно обстреливать их, они прервали бой и покинули ущелье.

Перестрелка стихла так же внезапно, как и началась. Те, кто выжил, начали вылезать из канав.

Первым пришёл в себя Францишек Житкевич. Он огляделся по полю боя и сразу заметил раненого Владека, который, не дожидаясь помощи, оторвал рукав от рубашки и пытался остановить кровь. Житкевич с помощью Марьяна Пашковского погрузил раненого на повозку и помчался в сторону города.

Когда помощь из Пшебраже прибыла на место стычки, в ущелье уже царила тишина. Трое раненых: Лейман, Альберт и Владек, были уже на пути в город. Из солдат, которые ехали в тот день в Киверцы, немногие вышли из беды живыми.

Тем временем патрули доложили, что в окрестностях появилось несколько подозрительных лиц. Я немедленно решил организовать погоню. В тот момент, когда мы уже собирались выезжать, из Киверцов на велосипеде приехал Станислав Ковальский, один из тех, кто отвозил раненых.

«Пан комендант», — сказал он с грустью, — «если вы хотите ещё застать брата живым, то, пожалуйста, поторопитесь. Так сказал доктор Калужинский...»

Эта новость потрясла меня. Я передал свои обязанности Малиновскому, схватил велосипед и через несколько минут уже был в больнице.

В коридоре я встретил доктора Калужинского. По его лицу было всё понятно. Он пригласил меня в свой кабинет.

«Ну что ж, пан Генрик», — сказал он, глядя куда-то в сторону. — «Четыре пули пробили правое лёгкое, пятая, выпущенная где-то сбоку, прошла через всю грудь, от левой лопатки до правой...»

«Владек умрёт?» — я смотрел на врача, горячо желая, чтобы он ответил отрицательно.

«Ну, в конце концов, никогда наверняка не знаешь, но раны более чем опасны. Если он выйдет из этого целым и невредимым, можно будет говорить об исключительной удаче и железном здоровье...»

Мы направились в палату. У самой двери лежал умирающий Казимеж Лейман, стрелок второй роты.

С трудом узнал я Владека. Он больше походил на восковую фигуру, чем на живого человека. Только едва уловимое дыхание свидетельствовало о том, что в его теле ещё бьётся жизнь. Я рядом с ним в молчании и с ужасом думал о том, что он умирает. Я уже видел отчаяние родителей, сестёр, братьев.

Из оцепенения меня вырвал доктор Калужинский. Он потянул меня за рукав и отвёл к Альберту. Василевский был без сознания. Время от времени он беспокойно шевелился и тихо стонал. Доктор успокоил меня, сказав, что Альберт только получил сильные ушибы, но у него нет никаких серьёзных внутренних повреждений или переломов.

«Он долго пролежит, прежде чем сможет взять винтовку в руки», — сказал он.

Глядя на столь близкое мне лицо товарища и друга, я осознал, что на долгое время лишился своей правой руки, лучшего советника и отважного солдата. Удар, нанесённый нам бульбовцами на дороге под Киверцами, был очень болезненным.

У входа в госпиталь я встретил Франека Житкевича. Мы поздоровались, как после долгой разлуки. Только из его рассказа я смог точно восстановить ход нападения.

В Пшебраже царила мрачная атмосфера. В одной стычке мы потеряли троих человек, двое из которых занимали ответственные должности в нашей самообороне.

Доктор Генрик Калужинский, директор больницы в Киверцах

На следующий день с самого утра я отправился в Киверцы. Отец и моя десятилетняя сестра Владзя, плача, собирали чистые простыни, в которые я должен был завернуть тело брата. При этом они наставляли меня, чтобы я хотя бы берёг себя, потому что засада может повториться.

В пути меня сопровождали несколько солдат. На этот раз мы поехали в обход, через лес, петляя по тропинкам и кочкам.

На площадке перед больницей стояла группа знакомых. Какая-то девушка перегородила мне дорогу:

«Пан комендант, не беспокойтесь, брат жив.»

Обрадовавшись этой новостью, я сердечно поблагодарил её и вбежал в больницу.

Владек уже пришёл в себя. Я стоял у его кровати, ничего не говоря и ни о чём не спрашивая. Исхудалое лицо Владека покрывала смертельная бледность, пересохшие губы свидетельствовали о мучающей его лихорадке. Я почувствовал, как из глаз текут слезы, которые, несмотря на все усилия, я никак не мог сдержать.

«Почему ты плачешь?» — услышал я слабый голос брата. — «Мунек поправится. Впрочем», — с трудом добавил он, — «столько из нас погибло и погибнет, может, теперь моя очередь... Было бы хуже, если бы именно ты лежал сейчас на моём месте. А может, я ещё выздоровею?» — закончил он слабеющим голосом.

Судя по тому усилию, которое он вкладывал в каждое слово, было ясно, что говорить ему причиняет огромную боль. Отчаяние сдавило мне сердце. Слёзы сами наворачивались на глаза.

Я вышел в коридор. Когда я снова оказался в палате, врач делал Владеку повязку. С каждым вздохом больного из ран вытекали кровавые пузырьки.

Стараясь говорить бодрым тоном и утешительными словами, я попрощался с братом и заверил его, что завтра снова приду.

Альберт лежал наверху. Он был избит сильнее, чем казалось сначала. Но даже сейчас он был в хорошем настроении. Первые его слова касались Пшебраже. Он опасался, что засада была лишь частью более крупного нападения на наш лагерь. Узнав, что всё в порядке и что сейчас нашей единственной заботой является здоровье раненых, он полностью успокоился и заверил, что через несколько дней вернётся домой, независимо от того, получит ли он разрешение доктора Калужинского.

На прощание врач сказал, что, если Владек переживёт первые три дня, появится возможность сохранить ему жизнь.

Этим третьим днем было воскресенье. К сожалению, я не смог в воскресенье уехать в Киверцы, занятый десятком других дел. Я поехал только в понедельник, полный самых мрачных предчувствий.

Это настроение ещё усугублял мой отец, который упорно совал мне в руки эти проклятые простыни. Бедный старик, подавленный столькими несчастьями, никак не мог собраться с мыслями.

Между тем уже на улицах города я узнал, что Владек жив и чувствует себя значительно лучше.

Калужинский встретил меня с улыбкой.

«Он жив, и я уверен, что он выздоровеет. Признаюсь, во время нашего первого разговора я полностью исключил такую возможность. Хорошо, что ты пришёл; я скоро поменяю повязки.»

Мы прошли в зал. Я тепло поприветствовал слегка улыбающегося Владека.

Врач приказал медсестре поднять пациента и перевести его в сидячее положение.

«Я справлюсь», — сказал больной. Он схватился за конец ремня, привязанного к противоположной боковой перекладине кровати, и, тяжело дыша, поднялся с подушки.

После снятия повязок я заметил, что зловещие пузырьки воздуха всё ещё выходили из ран, но стали гораздо слабее и реже.

Кризис утихал. Владек был спасён. Я знал, что остальное — лишь вопрос времени и тщательного, умелого лечения.

Второй раненый, Альберт, встретил меня у дверей ликующими возгласами. Он потребовал, чтобы за ним через три дня прислали повозку, так как считал, что полностью выздороветь он сможет только в Пшебраже.

Для меня это был радостный день. Я уже знал, что Владек выживет. Альберт быстро поправлялся, и я получил известие из Луцка, что Мунек чувствует себя намного лучше.

Воодушевлённый, я созвал совещание командования самообороны. Только сейчас мы подробно обсудили все обстоятельства засады. Прежде всего, выявился один основополагающий вывод: ни один участок за нашей линией обороны не был в безопасности, и в будущем необходимо строго соблюдать принцип безопасного марша. Эта безопасность должна быть достаточно надёжной, чтобы мы могли в любой момент вступить в бой с противником на равных условиях.

Мы также обсудили все выявленные недостатки в наших линиях обороны. Командиры взводов взяли на себя инициативу по внесению соответствующих изменений, каждый в своих отделениях. Эти изменения включали расширение колючей проволоки и соединение окопов. Мы также назначили нового командира роты вместо раненого Владека. Тадеуш Войницкий, недавно прибывший из Киверцов, был назначен командиром роты.

Незадолго до сбора урожая разведчики сообщили мне, что инспектора Йеске недавно несколько раз видели вблизи западных линий Пшебраже. Эта новость нас встревожила. Возможно, Йеске пытался выяснить истинную мощь наших укреплений. Мы решили провести расследование.

Мы организовали хорошо замаскированные переброски разведчиков вдоль западного участка, и уже на следующий день узнали, что Йеске направляется в Винцентовку. Сотрудники разведки установили наблюдение за Винцентовкой.

До войны эта деревня была населена исключительно немцами. Когда немецкие войска оккупировали Волынь, деревня опустела. Немцы вместе со всем своим имуществом бежали в неизвестном направлении. Остались пустые здания. Оказалось, что Йеске основал в Винцентовке своего рода частную ферму, где использовал бесплатный труд. Ферма процветала. Йеске довольно часто приезжал сюда, чтобы проконтролировать деятельность. Его маршрут проходил вдоль видимых укреплений Пшебраже, и именно это представляло для нас опасность. Мы решили действовать.

Однажды Марцел Житкевич и четверо наших ребят устроили засаду. Мы знали, что Йеске прибудет в Винцентовку в тот день — наша разведка, как обычно, действовала слаженно и тихо.

Вскоре у леса появилась повозка. Немцев было пятеро, а худой как палка Йеске выделялся среди них, словно столб в поле ржи.

Житкевич и его ребята, не медля, выстрелили из автоматов. Йеске тут же спрыгнул с повозки и помчался в противоположном направлении. Он, видимо, был уверен, что засаду устроили уповцы. С тех пор его поездки в Винцентовку почти полностью прекратились. Провинциальный диктатор на собственном опыте убедился, что его власть заканчивается сразу за городскими стенами. Если он и приезжал теперь в Винцентовку, то только тогда, когда это было действительно необходимо, и всегда с сильной охраной.