Павел

Хоуп бежит босиком по ухоженной территории, шелковое платье задрано до колен, волосы развеваются за ней, как флаг непокорности.

Я даю ей фору. Не будет интересно, если я поймаю ее слишком быстро, но я поймаю ее и заставлю заплатить за ее непокорность.

Поместье простирается впереди, когда она поворачивает к пристани, ее взгляд прикован к доку в дальнем конце территории, где сосредоточена большая часть охраны Черной Компании. Но больше нет. Мы позаботились об этом.

Она верит, что я здесь, чтобы увести ее в цепях, вытянуть из нее все секреты, которыми она может обладать, любыми необходимыми средствами. Черт, это был план, и это то, чего от меня ожидают мои братья.

Но все изменилось в тот момент, когда я увидел, как Саймон приставил пистолет к ее горлу.

В тот момент меня охватила слепая ярость и одержимость. Все, что имело значение, — это защитить ее. Даже если это означало позволить Саймону уйти.

Если это было необходимо, чтобы сохранить ей жизнь, я бы тысячу раз сделал тот же выбор.

Я разминаю шею, а затем бросаюсь в погоню, следуя по тропе, которую она проложила через поместье. Она быстрая, это надо признать. Платье замедляет ее, но у нее сильные ноги, каждое ее движение полно отчаянной решимости, как будто ее преследуют. Что, честно говоря, и есть на самом деле.

Она сворачивает налево, потом направо, обходит скульптуру и перепрыгивает через каменную скамейку, как будто всю жизнь тренировалась для этого. Но она не достаточно быстрая.

Менее чем за минуту я сокращаю расстояние между нами. Моя рука захватывает ее руку, и я поворачиваю ее, инерция заставляет нас обоих кувыркнуться. Мы тяжело приземляемся на траву одним дыхательным движением, но я поддерживаю ее падение руками, локти впиваяются в землю.

Я прижимаю ее к себе, грудь к груди, наши ноги запутываются в разорванном платье. Она извивается под мной, цепляется за мою куртку, брыкается ногами, пока я не зажимаю их между своими, чтобы остановить ее сопротивление. Держать ее так близко, чувствовать, как ее сердце бьется о мою грудь, — это все, чего я жаждал и никогда не думал, что снова почувствую.

Она издает разочарованный рык, когда понимает, что я полностью прижал ее и она в моей власти. Ее темные глаза дикие от паники и ярости, волосы рассыпаны по траве, как шелк. Я наклоняюсь, вдыхая ее нежный аромат.

— Борись со мной, сколько хочешь, — говорю я тихо, губами скользя по ее уху. — Но я не отпущу тебя.

Я уже однажды совершил эту ошибку и не повторю ее снова.

Теперь она моя, во всех смыслах.

Она вздрагивает и отворачивает голову в сторону, отказываясь встретить мой взгляд.

— Отпусти меня.

На ее лице написано предательство. Человек, которого она знала как Лукас, оказался тем самым человеком, от которого она скрывалась. Возможно, это и правда, но она должна понять, что мои чувства к ней настолько же реальны, насколько это вообще возможно.

— Я мечтал о тебе каждую ночь в течение пяти лет, — хриплю я. — Твой вкус, то, как ты кончала, как произносила мое имя, когда я был глубоко в тебе. Я не забыл ни одного момента.

Ее выражение лица меняется, как будто она рассматривает возможность того, что я говорю правду. Ее губы приоткрываются, и на мгновение я вижу женщину, которая таяла в моих объятиях в Лондоне. Но затем ее стены снова закрываются.

— Я не верю ни единому твоему слову. Ты лжец.

Она впивается ногтями в мои плечи, пытаясь оттолкнуть меня. Ее бедра снова сдвигаются, но нет спасения от того факта, что мы сцеплены друг с другом, и между нами поднимается жар, как пар над асфальтом.

— Это ты лжешь себе, — указываю я, придвигая бедра вперед, чтобы она почувствовала, как сильно она меня возбуждает. — Но видишь ли, твое тело помнит. Твое тело все еще жаждет меня, даже если ты ненавидишь себя за это.

Она издает низкий, дикий звук — наполовину протест, наполовину предупреждение — и сильно извивается подо мной, пытаясь освободиться. Все, что ей удается, — это снова тереться об меня, и это трение только еще больше возбуждает меня. Я тяжело дышу, сжимая челюсти, мой член пульсирует, прижимаясь к ней.

Хоуп замирает. Ее зрачки расширены, губы приоткрыты, ресницы трепещут, как будто она борется с собой. На мгновение весь мир сужается до пространства между нами и моей отчаянной потребности снова оказаться внутри нее.

— Павел, входи. — Голос Евы трещит в моем ухе, прорезая туман вожделения.

Лицо Хоуп становится жестким, и она отталкивает мою верхнюю часть тела от себя. Наши ноги остаются переплетенными, пока я нажимаю на кнопку связи.

— Я здесь, — говорю я густым голосом.

— Усадьба очищена. Особняк в безопасности. Жертв среди гражданских нет. Вадим и Николай уже покинули территорию с тремя охранниками, которых они захватили для допроса. Роман проводит последнюю проверку периметра, но мы готовы к отправке. Сколько времени тебе нужно, чтобы подготовиться к эвакуации?

— Ты нашла Саймона?

— Нет, — отвечает Ева. — Он был хорошо подготовлен к быстрому отступлению.

Я стискиваю зубы, злясь на себя за то, что позволил ему сбежать. Но если бы я преследовал его более упорно, Хоуп могла бы оказаться под перекрестным огнем, и я не был готов рисковать.

— Дай мне двадцать минут, и я буду готов к вылету.

— Принято.

Я поднимаюсь на локтях, создавая пространство между нашими телами, хотя мои ноги все еще прижимают ее к месту. Я впитываю каждую деталь ее лица: то, как свет отражается от ее скул, упрямый угол ее челюсти, страх, который она так старается скрыть за гневом.

Она потрясающая, но это больше, чем просто это. Она пробуждает во мне то, что я считал мертвым. Потребность защищать, заботиться о ком-то, у кого нет ничего другого в этом мире.

Мои братья ожидают, что я приведу Хоуп как пленницу и передам ее для допроса. Но я видел достаточно. Саймону плевать на нее. Она не является добровольной участницей возрождения Черной Компании. Увидят ли это так другие? Они захотят вытянуть из нее информацию и будут использовать для этого любые методы.

Есть только один способ защитить ее от того, что будет дальше.

— Вот что будет, — спокойно объясняю я. — Мы пойдем к дому вместе. Ты не будешь бежать и не будешь пытаться напасть на меня снова, потому что, если ты это сделаешь, я свяжу тебя и понесу на плече, как рождественскую ветчину. И давай проясним: здесь нет никого, кто мог бы тебе помочь. Здесь только ты и я, дорогая.

Я протягиваю ей руку, чтобы помочь ей встать, но она смотрит на нее так, будто собирается откусить ее.

— Иди на хрен, — шипит она, самостоятельно поднимаясь на ноги.

Я ухмыляюсь, стряхивая траву с рукавов.

— Минуту назад, когда ты терлась об мой член, ты не казалась такой вызывающей.

Ярость окрашивает ее щеки в красный цвет, но она кусает язык и не произносит ни слова. Она выглядит ужасно — как и я, кстати — но все равно остается самой потрясающей вещью, которую я видел в своей жизни.

Я долгие годы жаждал ее, фантазировал о ее теле под моим, думая, что, может быть, я зависим от воспоминаний, а не от самой женщины. Но теперь, когда я снова прикоснулся к ней, пусть даже на мгновение, я знаю, что это не так. Это все она.

Крепко сжимая ее руку, я веду Хоуп к особняку. Мы идем в тишине, под ногами трава, морской ветер все еще треплет ее разорванное платье.

— Зачем ты подошел ко мне? — Ее голос тихий, но я слышу ее громко и ясно. — Зачем ты соблазнил меня, когда... когда я полагаю, что ты был там, чтобы убить меня?

Я останавливаюсь, чтобы оказаться лицом к лицу с ней, за нами простирается пустая лужайка. Я смотрю ей в глаза, не щадя ее жестокой правдой.

— Ты права. Меня послали в Лондон, чтобы убить тебя. Но чем больше я наблюдал за тобой, тем больше понимал, что ты не представляешь той угрозы, которой мы тебя считали. Ты просто пыталась выжить. — Я делаю паузу, поднимаю руку, чтобы убрать влажную прядь волос с ее щеки. — Наша ночь вместе не должна была произойти. Но я не мог уйти от тебя. Ни тогда, ни сейчас.

Она облизывает губы, ее выражение лица становится напряженным.

— Так что, ты все-таки решил, что я представляю угрозу, и пришел сюда, чтобы закончить дело?

— Если бы я пришел сюда, чтобы убить тебя, ты бы уже была мертва.

Ее глаза поднимаются к моим, неуверенные.

— Если ты не собираешься меня убивать, что ты со мной сделаешь?

Часть меня хочет успокоить ее страх, сказать ей, что то, что будет дальше, для ее же блага, что это лучшая защита, которую я могу ей предложить. Но я не думаю, что она мне поверит.

— Иди дальше, — говорю я, подталкивая ее вперед. — Ты скоро все поймешь.

Мы входим в поместье через боковой вход, тяжелая дверь приоткрыта. В доме царит зловещая тишина, на подносах стоят наполовину полные стаканы, стулья опрокинуты, а лепестки цветов разбросаны по полу, как мусор.

Она идет со сдержанной грацией человека, который научился выживать, осознавая все, что происходит вокруг. Ее глаза каталогизируют наше окружение: опрокинутый стул, который может стать препятствием, хрустальный графин, который может стать оружием, французские двери, через которые можно сбежать. Она думает на три шага вперед, что впечатляет.

Даже если это не спасет ее от того, что я собираюсь сделать.

Слезы собираются в уголках ее глаз.

— Ты можешь мучить меня сколько хочешь, но я сказала правду: я ничего не знаю о делах Черной компании.

Я беру ее за плечи и заставляю посмотреть на меня. Она поднимает подбородок, ее глаза полны вызова, но блестят невыплаканными слезами, и это разрывает мне душу, потому что я уже видел такое выражение.

Оно было у нее в ту ночь, когда она ударила меня ножом.

— Нет, angel moy, я не буду тебя мучить, — шепчу я, проводя большим пальцем по уголку ее губ. — Я женюсь на тебе.