Глава 16
Сверху, с галереи для осветителей — узкого железного мостика, что тянулся под саамым перекрытием вдоль всей стены над залом, над трибунами и был отгорожен от пропасти одними лишь крашеными суриком перилами, — площадка открывалась вся целиком, до последнего метра, и открывалась так, как не открывалась ни с одной, даже самой дорогой трибуны: не сбоку, не наискось, а почти отвесно, сверху вниз, словно зал был расстелен под ними картой, чертежом, размеченным белыми линиями полем, по которому передвигались, перебегали, замирали и снова срывались с места фигурки в форме.
Отсюда всё было маленьким и оттого особенно отчётливым, как будто в хороший бинокль, были видны фигурки игроков внизу, заполненные битком трибуны. Отсюда особенно хорошо был слышен тот самый слитный гул с трибун, отдельные выкрики особо рьяных болельщиков, свисток судьи, удары мяча о площадку и короткие вспискивания покрытия площадки под резиновыми подошвами кроссовок.
Вся площадка лежала в перекрестье света. Прямо над ними, в каких-нибудь полутора-двух метрах над головой, тянулись закопчённые осветительные штанги с подвешенными на них тяжёлыми прожекторами в круглых жестяных кожухах, и от прожекторов несло жаром, как от натопленной печи, и сухим запахом раскалённой пыли и горелой краски, каждый кожух был оплетён собственным толстым проводом в чёрной обмотке, и провода эти уходили куда-то в темноту перекрытия, переплетаясь там с другими, и терялись среди ферм, среди серых, уходящих под скаты крыши металлических конструкций, среди распорок и косынок, на которых лежала и копилась десятилетиями — хотя комплекс был новый — мягкая, никем не тронутая пыль.
Свет от прожекторов бил вниз четырьмя или пятью наклонными столбами, в которых светлячками медленно плавали мельчайшие пылинки, словно маленькие звёздочки. Столбы света, сходясь внизу — заливали площадку ярким светом, так что у игроков внизу вырастали сразу несколько теней — по одной на каждую сторону света.
Сетка отсюда виделась не стеной, как с трибуны, а тонкой ниткой, протянутой поперёк поля, и весь смысл игры, вся её хитрость, что снизу была скрыта, здесь обнажалась, как обнажается замысел шахматной партии для того, кто смотрит на доску сверху, а не сидит за ней: видно было, как расходятся, рассыпаются по своим местам перед подачей фигурки в одинаковой форме, как образуется между ними правильный, продуманный рисунок, как этот рисунок ломается в одно мгновение. Зрелище было завораживающим и девочки сразу притихли, глядя сверху вниз на игру, на площадку, на трибуны — с высоты.
— Как… красиво. — прошептала себе под нос Лиза, прошептала едва слышно и она могла бы покляться что не повышала голоса, но этот вредный Пашка Паштет — все же услышал ее и кивнул головой.
— Отсюда все видно, как на ладони. — сказал он, становясь рядом и опираясь предплечьями на перила. — Воон там и комментаторская будочка, оттуда репортаж ведут, вон видишь?
— Ты к ней рядом не пристраивайся, озабоченный. — тут же оттеснила Пашку в сторону Инна и узкий мостик отозвался под их ногами коротким железным гулом, дрогнул, и кто-то сзади невольно схватился за поручень. — Ишь чего удумал!
— Да я и не пристраиваюсь! — обиделся Пашка, но от перил все же отступил чуть назад и железо снова прогудело под их ногами. — Больно надо мне… я вам место показал? Показал. Будете назад идти — не убейтесь, за поручни держитесь, а то если вы тут убьетесь, то мне потом Тренер голову открутит.
— Нам всем открутит. — поддакивает ему рыжий парень со странным прозвищем Апельсин. — Мало нам в прошлый раз из-за тебя досталось…
— Слышь ты… — понижает голос Пашка и Апельсин тут же сдается, выставляя ладони пере собой.
— Да молчу я, молчу. — поспешно говорит он примирительным тоном. — Чего ты сразу начинаешь, Паштет? Ничего ж не было! И вообще, в натуре, пошли уже отсюда, с той стороны встанем и будем смотреть… чего тут с ними рассусоливать. Они ж тут все непростые, а мы птушники неграмотные. Но я вот чего скажу — кто честной бедности своей стыдится и все прочее, тот самый жалкий из людей, трусливый раб и прочее…
— Ой. — тихо говорит девушка в очках и поворачивает голову к рыжему пареньку. — При всем при том, при всем при том, пускай бедны мы с вами,
Богатство —
Штамп на золотом,
А золотой —
Мы сами! — она робко улыбается. — Вы знаете Бернса?
— Два года усиленной гуманитарки. — хмыкает рыжий. — А ты откуда знаешь, чика? Обычно вы все в джинсе с головы до ног и «Модерн Толкинг» знаете, а не классику.
— Янка! Барыня, отойди ты от него! — говорит Инна. — Видишь же что он — хамло, пусть и образованное. И вообще, кто в тот раз к Лизке приставал? Ты⁈
— Да я тут при чем-то⁈ Я вообще не при делах, я рядом стоял! — восклицает уязвленный в лучших чувствах рыжий. — Она ж сама к Паштету целоваться полезла! С языком!
— Прекратите! — тут же заливается краской Лиза и мотает головой, закрыв глаза ладошками. — Прекратите это вспоминать вообще!
— Не, я бы послушала. — говорит Оксана Терехова. — Как ты, Боярыня оказывается лихо время проводишь без нас с Яной. Вы оказывается по подвалам с Негритянскими целуетесь, а нас не позвали! Не то чтобы я тоже хотела Негритянских засосать, но уверена, что зрелище то еще было!
— Эй! Мы все — слободские, а не Негритянские, разве что Малой на «успенке» живет… — возмущается рыжий. — что за дискриминация!
— Негритянские — тоже люди. — вставляет невысокий и белобрысый паренек. — Чего вы на Негритянку взъелись? Это рабочий поселок, нормальные там люди живут.
— Нельзя людей судить по тому, где они живут и как одеваются, — говорит девушка в очках. — как там — Мы хлеб едим и воду пьем,
Мы укрываемся тряпьем
И все такое прочее,
А между тем дурак и плут
Одеты в шелк и вина пьют
И все такое прочее.
— Ого. — рыжий смотрит на девушку с уважением и декламирует в ответ —
— При всем при том,
При всем при том,
Судите не по платью.
Кто честным кормится трудом, —
Таких зову я знатью!
— О, боги. — Инна закатывает глаза. — Яночка нашла себе ботана даже среди гопников. Ты уникум, Баринова, ты в курсе? Не удивлюсь что, когда нас каннибалы в Африке поймают — ты и там найдешь себе задрота что шотландского поэта цитировать будет.
— Настанет день и час пробьет,
Когда уму и чести
На всей земле придет черед
Стоять на первом месте.
При всем при том,
При всем при том,
Могу вам предсказать я,
Что будет день,
Когда кругом
Все люди станут братья! — торжественно заканчивает девушка и они с рыжим обмениваются понимающими взглядами.
— Меня зовут Яна. — протягивает она ему руку. — А фамилия — Баринова. Потому эти вот девушки кличут меня «Барыней».
— А я — Владимир. Но эти джентльмена кличут меня «Апельсином» из-за неповторимого колера моих волос. — куртуазно склоняется над рукой рыжий. Пашка Паштет — моргает.
— Никогда бы не подумал, что в тебе такое есть. — задумчиво говорит он. — Даже ручку поцеловал? Кто ты такой вообще и куда дел моего кента Апельсина?
— Ты смотри, какие у нас тут таланты. — хмыкает Инна. — Образованные я не могу. И джентльмены. Только где ваше джентльменство было когда вы Лизку лапали. А? Да если бы не я с Женькой…
— Ты в натуре не обостряй, чика. — говорит Апельсин. — Никто против воли бы ничего не сделал, у нас понятия есть, а на зону за такое — западло идти. Твоя подруга сама на Паштета прыгнула и язык ему в глотку запихала, ну мы и подумали, что девчонка сама не против…и она тогда вроде сама не против была…
— Я сейчас сквозь землю провалюсь. — говорит Лиза. Внизу — взревели трибуны и все на несколько секунд отвлеклись, глядя как «Стальные Птицы» забивают очередной эйс новосибирской команде.
— Да не нагнетай ты так, дело-то житейское. — пожимает плечами Апельсин, убедившись что мяч возвращают в игру. — это предки за секс дремучие и всего боятся, а у нормальных чуваков все проще… вон ваш Тренер например — со всей командой спит и никто ему ничего не предъявляет.
— Чего⁈ Ты-то откуда знаешь⁈ Врешь ты все! — тут же вскипает Лиза.
— В самом деле, Апельсин, ты чего базаришь…
— Да я чего? Я бы и хотел, чтобы все по-другому было, мне вон Валя-Валькирия нравится, а вы видели какими глазами она на Тренера смотрит, как тот отвернется? И у них вся команда так! Да я свою кепку без соли съем, если Тренер эти обводы и изгибы каждый вечер не ласкает своими ручищами!
— Ты чего⁈ — Инна толкает рыжего в плечо кулаком. — Ты чего тут… а ну заткнись! Нашел чего говорить!
— Так я же… — рыжий смотрит на поникшую Лизу и чешет в затылке. — Ааа, вот оно что… ну тогда понятно все.
— То-то же! — грозит ему кулачком Инна. — Думай, прежде чем говорить. Нельзя ей такое слышать.
— Ах тетя, совета прошу я, пропала, попала я в плен… — вздыхает Яна позади.
— Прямо так серьезно? — косится на нее рыжий. Яна кивает и разводит руками.
— Мда. — говорит рыжий парень. — … но только скажи, что Тэм Гленн… ясно.
— Ты чего мдакаешь, Апельсин? Ты если чего понял — так всем и говори, а не крысятничай, не по понятиям! — не выдерживает Пашка Паштет.
— Чья вина что ты классику не читал… да в натуре, Паштет, ты чего дерешься⁈ Больно же! — рыжий потирает плечо. — И ты туда же! Давайте лучше игру смотреть…
— Наши выигрывают. — подает голос белобрысый. — И как красиво, почти всухую делают новосибирских девчат. Все-таки Тренер молодец, мужик.
— Скотина он такая. — бормочет себе под нос Инна. — Так бы и дала ему по голове, но разве дотянешься… и защитниц у него хватает.
— А ты попробуй. — советует рыжий. — Уверен, что он даже отбиваться не будет. Правда руку ты себе отобьешь, толку-то. А вашей проблемой — ну так клин клином вышибают, чего уж! Я вон предлагал уже Паштета с Танькой с Негритянки познакомить, классная чувиха и на гитаре лабает что мама дорогая, наша девка. И вам тоже…
— Тоже предлагаешь с Танькой познакомить? — прищуривается Оксана Терехова.
— Не, ну если хотите — так познакомлю. — пожимает плечами рыжий. — Она нормальная деваха, если чё. Правда с малолетками тусить не будет, сразу говорю…
— Мы не малолетки!
— Ага. Тренер нам толково объяснил сколько вам лет. Вы ж восьмиклассницы.
— Мы на год позже в школу пошли! Нам уже семнадцать!
— … и зачем нам им врать? Инна?
— Шестнадцать!
— Делайте ставки, дамы и господа. Неет, Танька все равно с вами тусить не будет. Да и нам… противопоказано. — рыжий косится на Пашку Паштета. — А то сотрясение будет. Вот через годик-другой подходите, тогда и поговорим.
— Чего⁈ Да кто сказал, что мы хотим с такими как вы общаться вообще⁈
— Ну вот и хорошо тогда. Сядем задница к заднице, и кто дальше прыгнет. — пожимает плечами рыжий. — Тут мы и расстанемся. Слышь, Паштет, пошли уже…- он смотрит на Яну и колеблется.
— Да сейчас. — отмахивается от него Пашка. — Смотри, там внизу самый смак идет же… третий сет.
— … ладно. — рыжий опирается на перила рядом с девушкой в очках, и снизу, из светового колодца, в лица им поднимался тёплый, пыльный, пахнущий разогретой резиной воздух зала. Он смотрит вниз, туда где на площадке под ними мечутся почти игрушечные фигурки. — это… у Фридриха в войске служи я геройски, штыка не боялся и с пулей дружил.
— Нет в мире кинжала острее чем жало безжалостной женщины Шелы О’Нил. — заканчивает его предложение девушка. — Ты и в самом деле думаешь, что именно так надо поступить?
— Как иначе? — пожимает плечами рыжий. — Говорю же клин клином вышибают. Иначе все только растянется.
— В недобрый час я взял жену, в начале мая месяца… — задумчиво тянет Яна, глядя как внизу подкидывают мяч девушка в красно-черной футболке. Трибуны затихают, ожидая подачи.
— Вот-вот. — соглашается с ней рыжий. — И много лет живя в плену не раз мечтал повеситься…
— Наши так их всухую выиграют.