Глава 1

Нарышкина Елизавета

— Ну и кароче, пошла тусовка, ага. Это, типа, кароче, подходит бабка такая к стиляге и такая — как типа на проспект Горького пройти. А чувак на нее зырит и такой — ну, во-первых, не на проспект Горького, а на Пешков-стрит, во-вторых, не дойти, а кинуть кости, а в-третьих, вон у мента спроси. Ну типа бабка к менту подходит и такая — слышь, легавый, как мне кинуть кости до Пешков-стрит? А мент на нее позырил и такой — хиппуешь, клюшка? Хаааагаааахаааа…. — оскаливает зубы стоящий рядом высокий тип. Он весь как будто состоит из шарниров и суставов и все время дрыгается, дергается и мотыляется из стороны в сторону, постоянно ухмыляется и пытается балагурить, но получается у него не очень.

В его плюс Лиза пытается отнести то, что он — высокий и у него длинные волосы на затылке, а на макушке — поднятые вверх, что делало его похожим на модного певца зарубежной эстрады. Кожаная куртка, джинсы, кроссовки заграничной фирмы — все это указывало на то, что парень был не из простой семьи. Впрочем, Лиза и сама была «упакована», если говорить языком этого слоя общества, на ней тоже были джинсы и белая «дутая» курточка, такие же сапожки-«дутики».

— Классно, чё… — говорит Лиза, отводя глаза в сторону. Если бы не ее внутреннее упрямство, она бы давно взяла Инну за руку и утащила отсюда, потому что на «сейшне», как называли эту тусовку в подвале многоэтажного дома — было откровенно скучновато. Полутьма, вспышки цветомузыки и стобоскопа, явно стыренного из кабинета физики, какие-то мутные типы со стеклянными глазами, девушки с яркой помадой и размазанной тушью, табачный дым, висящий так, что хоть топором руби, какой-то чел в тельняшке и с совершенно лысой головой лежит у стены и люди спокойно перешагивают через него. В динамиках гремит музыка, качество такое плохое что едва слышно мелодию, а слова тем более не разобрать.

— Эта… чего… ты кажись чувиха что надо. При манях и связях. — выдает стоящий рядом тип и снова ухмыляется. — Ну сюда кто попало не ходит, ага. Что, типа не хочешь подкинуться? Чтобы веселей было? А то бери свою кентессу и на хату-малину кости кинем, не? Прошкандыбаем, видак позырим, пузырь винишка раздавим, тоси-боси, а?

— Неохота… — она со знанием дела лопает розовый пузырь жвачки. — Видак и у меня дома есть.

— О! Наша тема. Сразу видно, что клевая герла, — тип качает головой. — А то в прошлый раз тут такая крокодила ходила, мамма мия! Не, упакованная, типа марафетка, в джинсе, на шузах, но крокодила. Но ладно видак, у меня такие кассеты есть, что офонареть! «Греческая смоковница», не видела небось ни разу!

— Видела, — обламывает типа Лиза. — Бывай, я на улицу, воздухом подышать. — она оглядывается по сторонам в поисках Инны. И куда она подевалась?

Она идет вдоль стены. Разглядывая дергающихся в пароксизме танца людей, вспышки стробоскопа как будто заставляют их замирать в разных неестественных позах, с выкинутыми в стороны руками и согнутыми ногами, с разлетающимися в стороны волосами, с висящими в воздухе клубами табачного дыма. Тудум-тудум-тудум-тум — ритмично бьет бас из динамика.

— I’ll never be Maria Magdalena! — провозглашает Сандра и Лиза — ныряет в коридор, убедившись, что Инны нет на танцполе. Грязные бетонные ступени, валяющиеся повсюду окурки, на площадке — стоит компания из трех человек, две девушки и парень, все трое курят и хохочут в голос, не обращая внимания на Лизу. Она поднимается по лестнице, протискивается мимо компании, парень — отступает в сторону, освобождая проход. Она — кивает в знак признательности.

— You’re not good, can’t you see? Brother Louie, Louie, Louie! — звучит в спину из двери снизу. Она поднимается по ступенькам, толкает дверь. Свежий воздух ударяет ее в лицо, она моргает, пытаясь увидеть хоть что-то в сумерках двора многоэтажки. Откуда-то сбоку доносится взрыв хохота и она — морщится. Делает шаг вперед и оглядывается внимательней. Справа, у подъезда стоит компания, человек пять-шесть, там и тут горят огоньки сигарет, раздается смех и чей-то захлебывающийся голос рассказывает про то, что Тамарка натворила в прошлые выходные.

Она поворачивает голову. Так и есть, у торца дома, у скамейки — стоит парочка. Он — нависает над ней как будто что-то мурлычет на ухо. Она — кокетливо подается назад… но лишь слегка.

— Коломиец! — повышает голос Лиза и упирает руки в бока: — а ну отстань от парня!

— Что⁈ Лиза! А, вот ты где? А я-то искала тебя, искала… — раздается оправдывающийся голос.

— Ага, вижу, как ты искала, вся обыскалась… — хмыкает Лиза, подходя к парочке: — что это за чел хоть?

— … слышь, ты чего такая дерзкая, а? — из полутьмы в свет одинокого фонаря всплывает лицо. Ничего такое лицо, думает Лиза, умеет Инна себе парней находить, все до одного красавчики, тот же ее старшеклассник Андрей или вожатый Леха… да и этот тоже — высокий, темноволосый и не дергается весь как тот тип внизу.

— Это моя подруга. — говорит Инна, пытаясь сгладить неловкость: — Лиза. Яна с Ксюшей не пошли сегодня гулять, так что мы вдвоем, вот. Лиза — это Джон.

— Джон? — приподнимает бровь Лиза.

— Джонни.

— Ну… приятно познакомиться, Джонни. — она протягивает руку.

— Вообще-то я Женя. Но прозвали Джоном. — он пожимает ее руку в ответ: — тоже приятно. А чего не танцуешь там, внизу? Ты… — его взгляд скользит по ней, по джинсам, по «дутой» белой курточке, сумочке через плечо и останавливается внизу, на сапожках-луноходах. — Ты, судя по всему, упакованная…

— Неохота, — пожимает она плечами. — да еще и пристают мудаки всякие. Коломиец! Я домой пошла, хватит с меня на сегодня.

— А… может ещё потусим? — предлагает Инна, — Время-то детское.

— Не. Меня тут уже два раза на «Греческую Смоковницу» приглашали и предлагали за углом отсосать. Только когда я сказала, что в восьмом классе учусь — отвалили.

— Кхм. — сказал Джон и, кажется, слегка побледнел.

— Да ты не ссы. — сказала Лиза, — Инна — моя старшая сестра, ей уже восемнадцать есть. Точно, Ин?

— Эээ… ну…

— А давайте я вас до дома лучше провожу? — тут же вызвался Джонни, — так поздно, а вы гуляете… девочки. Ваши родители знают вообще?

— Лизка! Вечно ты все портишь! — топнула ногой Инна. Лиза закатила глаза и взяла подругу за руку.

— Да нормально все. — сказала она: — если вы никому не скажете, то и я не скажу. По обоюдному согласию… за это же вроде срок меньше дают?

— До свидания, девочки! — и Джонни исчез в темноте со скоростью убегающего зайца. Лиза посмотрела ему вслед. Инна больно дала ей в плечо кулаком.

— Ай! Коломиец!

— Дура ты Лизка. Он такой красивый был, еще бы чуток и мы бы поцеловались! — выписывает ей подруга. — Если у тебя личная жизнь не удалась, это не повод все остальным все портить! И вообще, чего ты на улицу выперлась, танцевала же там внизу, я видела!

— Надоело, — Лиза потирает плечо, — А ты больно дерешься, Коломиец. Аж руку отсушила. Как я теперь буду домашку писать?

— Так тебе и надо! Лучше бы вон с тем высоким с хаером зазнакомилась! Он же к тебе клеился!

— Пфф… он тупой как пробка. «Типа, ну чё-каво, кинули кости ко мне на хату, пожамкаемся». У них там компашка собралась, они в «Ромашку» играют.

— В «Ромашку»? Это когда ложатся кругом девочки, а сверху — кругом мальчики и трахаются по часовой стрелке?

— Вот по часовой они трахаются или против — я без понятия. И были бы еще принцами все, так у некоторых такие рожи… Не, ну их. Мне только в КВД в очереди сидеть не хватало.

— Ну… я, конечно, за шоковую терапию и клин клином вышибают, но не кучей клинов же! Так и порваться можно. Правильно сделала тогда. — моргает Инна, — Что делаем дальше? Точно не будешь никого искать? Там вроде были ничего парни, постарше.

— Любой нормальный парень, узнав сколько нам лет делает ноги как истребитель на старте. А ублюдков мне не надо. Только Виктор Борисович…

— Лизка! Вот не надо! Ты снова?

— … но я же права! Только он один ко мне нормально относился! Даже зная сколько мне лет!

— Ай, ты тупая овца, Нарышкина! Да он так к тебе относился, потому что был обязан! Он же учитель! Был!

— А потом? Потом, как его уволили? Все равно он всегда был ко мне добр и внимателен и…

— Боги! Да он просто был вежливым, как до тебя это не доходит⁈ Ты — малолетка сопливая, а он — мужчина уже! У него своих баб вокруг целая волейбольная команда с медиком в придачу! А тут ты лезешь со своими чувствами! И так из-за тебя его со школы погнали, ты хочешь, чтобы и посадили вообще⁈ — не выдерживает Инна и тут же — жалеет о сказанном. Лиза стоит так, как будто ее кувалдой по голове ударили. Инна сглатывает.

— … ну… я в общем не совсем то сказать хотела… — медленно говорит она, — Ты не подумай, на самом деле ты не виновата в том, что…

— Ты и правда так думаешь? — задает вопрос Лиза, ее глаза взблескивают в свете уличного фонаря, изо рта вырывается пар.

— Послушай, Лиза…

— Ты. Правда. Так. Думаешь? — четко, выделяя каждое слово говорит Лиза. Инна вздыхает. Опускает голову. Молчит.

— Вот значит как. Бывай, Коломиец, ты мне — не подруга больше!

— Лиза! Да постой ты!

— Все. До свидания. — Лиза разворачивается и шагает обратно, в полутьму подвала, навстречу ритмичному «тумс-тумс-тумс». Внутри у нее кипит темная ярость, будет она ее поучать! Инка — лицемерка! Сама на летних каникулах в лагере сосалась с вожатым, давала этому старшекласснику Андрею в нее пальцы засовывать за гаражами, а вот против Виктора Борисовича у нее всегда есть что сказать! Она толкает дверь, спускается вниз по бетонной лестнице, загаженной окурками и плевками, останавливается на площадке, где стоит компания, теперь это три парня в темных куртках и кепках, они пьют из горла портвейн и о чем-то громко гогочут.

— А ну дай сюда. — она забирает бутылку у ближайшего и, запрокинув голову — отпивает полный глоток из горла.

— Ты смотри, какая понтовая края, — оскаливается тот, у которого она и забрала бутылку: — это наш портвейн, девчуля. Чем расплачиваться будешь?

— Вот этим. — прежде чем она успевает испугаться своих же действий — она напирает на парня грудью, хватает его за шею и решительно — засовывает язык ему в рот. Во рту парня отвратительно, горький вкус сигарет и чего-то кислого, но она не сдается. Подавив рвотный рефлекс она — прижимается к нему и засасывает уже его язык к себе в рот.

— Нихрена себе, Пашка дает! — восхищенно воскликнул кто-то рядом. — Зырь, какая телка ему на шею сама прыгнула! Паха! Делись с обществом!

Она отрывается от «Пахи» и снова подносит ко рту бутыль. Теперь нужно смыть этот отвратительный вкус, смыть и забыться…

— Эй! Руки прочь от крали! Она — моя! — говорит «Паха». — Куда ты грабли потянул, торчок? Щас как дам по бестолковке! Э, слышь, ты чё, совсем оборзел?

— Да все ровно, Паха, твоя так твоя, чего кипятишься? Как леди решила так пусть и будет… — пожимает кто-то плечами совсем рядом.

— Ну или если красавице не так важен Паха… потому, как портвейн и у меня есть. — предлагает кто-то другой. Мир перед глазами у Лизы начинает кружиться.

— Паха… мне не важен, — говорит она, подаваясь вперед и опираясь на плечо «Пахи». — мне важен принцип, ясно? А ну, дай… — она вынимает изо рта у кого-то сигарету и разглядывает ее на свет. — Ту сто пятьдесят четыре, серьезно?

— Ну так мы тут не мажоры… — гудит кто-то из угла. Она запрокидывает голову и обнаруживает что бутылка с портвейном пуста. Из угла молча протягивают еще одну.

— Ладно, — она затягивается сигаретой и закашливается. Кто-то услужливо подает ей отрезанную половинку консервной банки, служащей тут пепельницей и она — сплевывает туда и давит в ней окурок. Отпивает из горлышка у услужливо поданной бутылки и громко — срыгивает, не скрываясь и не закрывая рта рукой. Кто-то смеется рядом.

— … какого хрена она меня поучать будет, а? — спрашивает она у улыбающихся ртов вокруг. — Кто она мне такая вообще? Мамка? Тетка? Я — уже взрослая и в состоянии принимать свои решения!

— Точно.

— Правильно.

— Идут они нахер.

— Ты тут одна, девчуля?

— Иди сюда, моя хорошая…

— … а я ей говорю, что она — дура! И… — Лиза понимала, что делает что-то не так, что наверное сейчас бы ей замолчать и уйти, но она продолжала говорить, пить и смеяться, а улыбающиеся рты становились все ближе и ближе.

Вдруг почувствовала, как чужие руки лезут к ней в куртку, стягивают джинсы, грубые, сильные.

— А ну-ка, уберите руки! — крикнула она, но никто ее уже не слушал. Она дернулась, но руки были сильны, и она вдруг поняла, что все. Она ничего не сможет сделать, их много, они сильные, а она — слабая. Эти руки как будто были сделаны из железа, а мир вокруг — кружится и она уже не понимала, что происходит, а воздуха в груди оставалось все меньше и меньше…

— Руки прочь! Пустите ее! Вы знаете, кто ее отец⁈ Она школьница, идиоты! Хотите сесть⁈ Руки убрал, сказала!

— Эй, она сама приперлась! Ты чего лезешь, мочалка?

— Слышь, ты чего дерзкая такая, а?

— Менты идут! Шухер!

— Руки млять! Так вам и надо, ушлепки, бегите! — звучит знакомый голос. Мир все еще кружится рядом, но теперь она хотя бы может дышать полной грудью…

— Инка! — поднимает она голову. — Ик! А я думала, что ты домой ушла…

— Дура ты Лизка! Вставай! Вставай, побежали отсюда, не дай бог они вернутся!

— Так менты же идут…

— Никто никуда не идет это я их на понт взял! — еще один голос рядом, это же он кричал «Шухер», подумала она. Мир сузился для нее в туннель и там в конце туннеля она увидела знакомое лицо.

— О, Джонни! Ик! — сказала она. — Джонни, Джонни… ик! Ача-ача… я домой хочу. Инна?

— Давай я ее понесу.

— Не боишься, что посадят?

— Вот ты язва-то… современные школьницы все такие?