Ночь проходит в тумане. Добираюсь до дома на последнем автобусе — полупустом, дребезжащем, пахнущем бензином и чьим-то дешёвым табаком. Считаю фонари за окном. Жёлтые пятна расплываются в темноте, сливаются друг с другом. Визитка жжёт карман, как раскалённый уголёк. Несколько раз достаю её, чтобы выбросить. Смотрю на золотые буквы в свете проносящихсямимо витрин. Несколько раз прячу обратно. Дома — тишина. Мёртвая, звенящая. Только холодильник гудит на кухне своим старческимголосом. Сонька и Машка спят в своей комнате, свернувшись калачиками на узкой кровати, котораядавно стала им мала. Две макушки на одной подушке — светлая и тёмная. Машкина рука перекинута через Сонькин живот. Обе сопят тихонько, по-детски. Стою в дверях, смотрю на них и чувствую, как сердце сжимается в маленький твёрдый комок. Болит. Ноет. Они не знают. Пока не знают. Как я скажу им? Ложусь, не раздеваясь. Форма горничной пахнет чужим парфюмом — его парфюмом. Смотрю впотолок, на трещину в углу, похожую на молниюНе сплю. Утро наступает слишком быстро — серое, хмурое, беспощадное. Больница встречает запахом хлорки, несвежего белья и тихим гулом голосов за тонкимистенами. Где-то плачет ребёнок. Где-то кашляет старик — надсадно, мучительно. Сонька держит букет ромашек, купленный на последние деньги у старушки в переходе. Машкасжимает мою руку так крепко, что костяшки белеют. Вцепилась — не оторвать. Они храбрятся. Обе. Подбородки задраны, плечи расправлены. Хотя глаза у обеихподозрительно блестят, и губы подрагивают. Мама лежит в палате на четверых — у окна, за выцветшей ширмой. Похудевшая так, что халатвисит на ней, как на вешалке. Бледная — почти прозрачная. С тёмными провалами под глазами. Но улыбается. Как всегда. Улыбается, будто это не она умирает, а мы пришли в гости на чай с вареньем. — Мои девочки, — шепчет она. Голос слабый, сиплый, совсем не мамин. — Мои красавицы. Машка забирается к ней на кровать, утыкается носом в плечо. Мама гладит её по волосаммедленно, нежно. Пальцы дрожат. Сонька ставит ромашки в стакан, что-то щебечет про школу, про подружек, про соседского кота, который опять украл сосиску с подоконника. Голос слишком звонкий. Слишком весёлый. Она старается. Господи, как она старается. А я — смотрю. Смотрю, как мама морщится, когда думает, что никто не видит. Как прикусывает губу до белизны, сдерживая стон. Как её пальцы впиваются в простыню — скребут по ткани, сминают её когда накатывает очередная волна боли. Боль. Постоянная. Невыносимая. Такая, от которой хочется выть. А она — молчит. Улыбается. Спрашивает, поела ли Машка кашу утром. Медсестра заглядывает в палату — усталая, замотанная, с тёмными кругами под глазами. Смотрит на меня. Качает головой. Выхожу за ней в коридор. Обезболивающие закончились, — говорит она тихо, глядя в пол. — Новые — только еслиоплатите. Сегодня. Счёт на сестринском посту. — А если...Если нет — будет морфин. Дешёвый, по квоте. — Она поднимает глаза — в них что-топохожее на сочувствие. И усталость. Бесконечная усталость. — Но от него ваша мама...Онаперестанет узнавать вас. Будет спать. Или бредитьКиваю. Горло перехватывает. Она уходит. Шаги стихают в конце коридора. Стою у окна, смотрю на серое небо, на голые ветки деревьев, на крышу соседнего корпуса. И слёзы наконец прорываются горячие, злые, бессильные. Текут по щекам, капают на подоконник. Мама не должна так страдать. Не должна. Не заслужила. Никто не заслужил. Рука сама лезет в карман. Пальцы находят визитку — помятую, согнутую пополам. Я таскалаеё с собой. Не выбросила. Смотрю на неё сквозь пелену слёз. Чёрный картон, золотые буквы, острые углы. Ян Соколов. Сердце колотится — громко, часто, где-то в горле. Пальцы дрожат, когда набираю номер. Один гудок. Два. Слушаю. Его голос — ровный, спокойный, ничуть не сонный. Будто он ждал. Будто знал, что я позвоню. — Это... - в горле пересыхает, слова застревают. — Это Даша. Я... Я согласна. Секунда тишины. Долгая, тягучая.

- Где ты сейчас? — В больнице. С мамой. — Домашний адрес. Называю. Голос чужой, механический. Не мой. — В шесть вечера за тобой приедет машина. Чёрный «Мерседес». Будь готова. — Хорошо. — И Даша? — Да? Пауза. Короткая, но оглушительная. — Нас будет двое. Он отключается. Тишина в трубке — мёртвая, звенящая. Сползаю по стене. Холодный кафель обжигает спину сквозь тонкую куртку. Обхватываю коленируками, прижимаю к груди. Визитка выскальзывает из пальцев, падает на пол. Золотые буквы смотрят на меня снизу вверх- насмешливо, торжествующе. Что я делаю? Что я, чёрт возьми, делаю?