Я переодеваюсь в одежду Виктора. Чистую футболку и хлопковые брюки. Великоваты, придется придерживать. Расчесываю пальцами волосы, заплетаю в косу и спускаюсь на кухню. Там мама Виктора, Елена Васильевна, что-то энергично режет на разделочной доске. Воздух пахнет свежей зеленью. Я чувствую себя чужой, непрошеной гостьей, на цыпочках проскользнувшей в чужую жизнь.

Надо наладить контакт. Хотя бы попытаться.

— Доброе утро, — говорю я тихо, подходя к столу. — Вам помочь?

Она даже не оборачивается.

— Не надо. Я справляюсь.

Ее спина словно каменная стена.

— Могу я приготовить завтрак для Виктора? — не сдаюсь я. Может, через заботу о нем...

Елена Васильевна резко оборачивается. Ее глаза холодные, как лед.

— В своем доме я готовлю сама. Прошу это уяснить раз и навсегда.

От ее тона становится больно и горько.

— Зачем вы так? — не удерживаюсь я. Ну почему? Я же не враг.

— А как? — она язвительно усмехается, откладывая нож. — Ты зачем мозги пудришь молодому парню? Ровесников что ли мало?

— Нет, но… — я чувствую, как краснею, и ненавижу себя за эту слабость. Все это говорила я себе сама тысячу раз. А потом столько же самому Виктору. Но…

— Вцепилась, как клещ, — Елена Васильевна не слушает, ее слова бьют точно в цель, острые и ядовитые. — Думаешь, залетишь и женится он на тебе? Не будет этого.

Больно. Очень больно. Потому что и рада бы залететь, но увы не смогу. Но ей об этом знать не нужно.

— Не женится, — вырывается у меня, и мой голос звучит неожиданно строго и устало даже для меня самой. — Я и так замужем.

Глаза мамы Виктора расширяются от шока, а потом загораются настоящей яростью.

— Час от часу не легче… Паша! — она кричит так, будто дом горит.

Через мгновение в дверном проеме появляется отец Виктора. Его взгляд переходит с взволнованной жены на меня.

— Что случилось?

— Здравствуйте… — бормочу я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Она еще и замужем! — почти шипит Елена Васильевна, указывая на меня пальцем. — Как это вообще возможно? Что у него в голове?

Павел Викторович тяжело вздыхает. Его взгляд не осуждающий, но очень серьезный.

— Валерия, пойдем в кабинет. У меня к тебе пара вопросов.

Вот и все. Сейчас все закончится.

— Конечно, — киваю я, чувствуя, как ноги становятся ватными.

Я иду за ним по коридору, как на эшафот. Он указывает мне на кожаное кресло перед массивным столом, а сам проходит к окну. Кабинет пахнет деревом, старыми книгами и силой. Силой, которой у меня сейчас нет.

— Присаживайся, — говорит он. Его голос ровный, деловой.

— Спасибо, — опускаюсь в кресло, стараясь держать спину прямо.

— Не буду ходить вокруг да около, — начинает он, присаживается в свое кресло и складывает руки на столе. — Я знаю о твоей сделке с Всеволодом. Это правда?

Вопрос «Откуда?» готов сорваться с моих губ, но я вовремя прикусываю язык. Конечно, он знает. Виктор вчера рассказал. Я просто молча киваю, глядя на свои пальцы, сплетенные в бессильном комке на коленях.

— Еще ко мне попал документ… — Павел Викторович неспешно открывает ящик стола и достает оттуда распечатанный лист. Мое сердце замирает. Он кладет его передо мной. — Твои показания у следователя. Это тоже правда?

Беру в руки бумагу. Она предательски шуршит в моих дрожащих пальцах. Я скольжу взглядом по знакомым, ужасным строчкам.

"Нанес побои... угрожал убить... систематическое психологическое насилие..."

Это часть моей жизни, о которой я хочу забыть навсегда. Поднять глаза на старшего Власова выше моих сил.

— Да, — выдыхаю я, голос срывается до шепота. — Все так и было.

Я небрежно, с показным безразличием, кидаю документ на стол, словно он ничего для меня не значит. Срабатывает самозащита.

Павел Викторович внимательно смотрит на меня. Молчание затягивается.

— Ты готова идти до конца в противостоянии с мужем? — наконец спрашивает он. Его взгляд тяжелый, испытующий.

Я поднимаю на него глаза. Наши взгляды встречаются.

— Готова, — говорю я тихо, но четко. — Но при одном условии…

Одна его бровь ползет вверх. Власов хмыкает, откидываясь на спинку кресла.

— Вот как? И что же ты хочешь?

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом. Это мое решение. И оно единственно верное.

— Я сделаю все, что вы скажете, чтобы помочь Виктору. Но взамен, после того как все закончится, вы поможете мне исчезнуть.

Он замирает. Его глаза округляются от искреннего изумления.

— В смысле?

Придется объяснять. Придется обнажить самую страшную свою боль.

— После всего этого, — я стучу пальцами по злополучным показаниям, — я не могу иметь детей. А портить жизнь Виктору не собираюсь. Он достоин самого лучшего. Полноценной семьи. Всего, чего я дать ему не смогу.

Павел Викторович смотрит на меня долго и очень внимательно. Я выдерживаю его взгляд, хотя внутри все обрывается.

— Почему ты считаешь, что имеешь право решать за него? — наконец спрашивает он. Не осуждая. С интересом.

— Ни в коем случае, — качаю головой. — Я не решаю за него. Я решаю за себя. Это мой выбор. Моя ответственность.

Он еще несколько секунд молча изучает мое лицо, будто ища в нем ложь или игру. Потом медленно, почти невесомо кивает.

— Хорошо. — Делает паузу. — Если к тому времени ты не передумаешь, я помогу тебе.

— Я не передумаю, — отвечаю уверенно, потому что искренне в это верю.