Решетка на окне рассекает лунный свет на полосы. Они дрожат на бетонном полу, будто пытаются убежать. Сосед — здоровый детина с перебитым носом — бьет кулаком в стену, матерится сквозь зубы.

"Сука, мусора... Повязали."

Я сижу на лавке, спиной к стене. Тело ноет: ребра, плечо, скула. Сева бил жестко. Но боль ничто по сравнению с этим гнетущим чувством в груди. Лера одна. Сева на свободе. А я здесь.

Закрываю глаза. Вспоминаю ее испуг, растерянность, эту дрожь в голосе. "Зря ты это сделал, Виктор..."

Не зря. Я не жалею. Даже сейчас.

Прикрываю глаза, но не получается уснуть. Все время думаю о Лере. Только бы все было хорошо. Надо было предупредить хотя бы Антона Сергеевича. Но она вряд ли хочет, чтобы эта ситуация вышла на всеобщее обозрение.

Утро наступает, начинается суета за дверью. Меня задержали на сорок восемь часов, Сева и правда написал заявление, будто я на него напал и избил до полусмерти. Но я-то знаю, что все это фарс.

Сосед внезапно замолкает. Прислушивается.

— Власов! — хриплый голос за дверью. — Выходи с вещами!

Сердце срывается в галоп. Отец?

Комната допросов.

Стол, три стула. На одном адвокат в строгом костюме, на другом — отец. Он сидит, откинувшись на спинку, руки сложены на груди. Лицо каменное. Только в глазах та самая стальная жила, которую я знаю с детства.

— Садись, — говорит он.

Я опускаюсь на стул.

Адвокат раскладывает бумаги, начинает что-то бубнить про статью 111, про возможные варианты защиты. Но я не слушаю. Смотрю на отца.

— Ты бил его? — спрашивает он прямо.

— Да.

Не вижу смысла врать.

— Он первый замахнулся?

— На женщину — да.

Отец медленно кивает. Адвокат вздыхает.

— Виктор, это не самозащита. Ты вмешался в их семейный конфликт. Судья посмотрит на это как на...

— Он. Хотел ударить. Девушку, — перебиваю я. Голос звучит хрипло, но твердо.

Отец смотрит на меня долго. Потом поворачивается к адвокату.

— Какие варианты?

— Можно ходатайствовать о подписке, попробовать переквалифицировать на 115-ю, но придется…

— Нет, — резко говорю я. — Я не буду просить у него прощения.

Отец хмурится.

— Дело не в прощении. Я не могу допустить, чтобы мой сын сел.

— Я не сяду.

— Ты уверен?

Я сжимаю кулаки. Вокруг тишина. Я не знаю, что думает отец. Где-то в глубине души мне хочется, чтобы он понял меня и принял мою позицию. Но вряд ли это случится. Ведь сын-уголовник такое пятно на репутации семьи.

Отец встает и подходит к окну, смотрит на серое утро за решеткой.

— Хорошо.

Он поворачивается. В его глазах нет ни злости, ни разочарования. Там что-то другое.

— Но тогда мы играем по его правилам. И бьем в десять раз сильнее.

Адвокат нервно перебирает бумаги.

— У вас есть доказательства, что Всеволод поднял руку на жену? Свидетели?

Я молчу. Лера не захочет давать показания. Она боится.

— Нет. Только мои слова.

— Мы можем написать встречное заявление и снять побои? — хмуро спрашивает отец.

— Теоретически можем…

— Действуй, — он стискивает кулаки. — Вытащи моего сына отсюда, как можно скорее.

Адвокат что-то бормочет про "нарушение процедуры", а я смотрю на отца и впервые за эту ночь чувствую, что земля под ногами снова твердая.

Спустя пару часов меня и правда отпускают под подписку о невыезде. Забираю личные вещи и иду на выход. Хлопает железная дверь. Я стою на крыльце, щурясь от резкого дневного света. Ветер бьет в лицо, пахнет асфальтом и свободой.

За спиной адвокат, недовольный, с папкой под мышкой.

— Виктор, это самоубийство. Ты понимаешь, что, если не извинишься и не договоришься, он доведет дело до суда?

Я закуриваю. Дым вырывается резко, как мой ответ:

— Пусть доводит.

— Ты получишь реальный срок!

— А он получит меня.

Адвокат смотрит на меня, будто я сошел с ума. Я зажмуриваюсь от внезапного солнца, поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза, и в этот момент вижу их.

Антон Сергеевич стоит рядом с Лерой. Мое сердце делает глухой удар где-то в горле.

Она в простой черной футболке, руки сложены на груди, волосы слегка растрепаны. И глаза блестящие, слишком яркие.

Она пришла. Ради меня?

Тренер первым нарушает тишину:

— Ну что, герой, выковыряли тебя? — хрипит он, но в голосе нет злости, только усталая снисходительность.

Я не отвечаю. Смотрю на Леру. Она опускает взгляд, прячет лицо за прядью волос, но я уже увидел тревогу в ее глазах.

— Ты… зачем? — глухо спрашиваю.

Она пожимает плечами, делает шаг назад:

— Я… просто…

Голос срывается. Лера поднимает на меня глаза и в них столько страха и чего-то еще, что мне перехватывает дыхание.

— Зачем ты здесь? — спрашиваю тихо.

Она поджимает губы.

— Хотела поддержать.

Тренер отворачивается, делает вид, что не слышит. Лера вдруг протягивает руку — на секунду, едва касается моей ладони кончиками пальцев. Горячо, быстро, как ожог.

— Ты идиот, — шепчет она. — Но… спасибо.

Потом отступает, обнимает себя за плечи:

— Мне надо идти.

Я не останавливаю. Просто смотрю, как она уходит. Быстро, почти бегом, будто боится, что передумает.

Отец подходит, когда видит меня.

— Ну?

— Отпустили, — пожимаю плечами.

Отец кивает, бросает окурок, давит ногой

— Я поговорил с нужными людьми. Они готовы закрыть вопрос, если ты извинишься.

— Не буду.

Отец смотрит на меня. Молчит. Потом хмыкает.

— Упрямый.

— Твой сын.

Он вдруг улыбается. Коротко, едва.

— Ладно. Тогда будем биться. Мне пора.

— Матери не говори, — прошу я, но отец лишь отмахивается.

— Я подвезу, — кивает на машину Антон Сергеевич.

— Спасибо, я прогуляюсь, — говорю ему.

Иду пешком. Нужно двигаться, нужно думать. Сева хочет войны? Хочет показать, что он сильнее? Что у него связи, власть, что он может сломать меня через суд? Пусть попробует. Я не стану извиняться. Не стану ползать. Но и проиграть я не имею права.

Едва вхожу на территорию интерната и сразу вижу их — Фея и Кота, ждущих на крыльце. Фей курит, нервно постукивает ногой, Кот что-то яростно пишет в телефоне.

— Ну что, герой, выпустили? — Кот первым поднимает голову, ухмыляется, но в глазах тревога.

— Выпустили. — Прохожу мимо, не останавливаясь.

— Эй, а подробности? — Фей хватает меня за рукав. — На тебя что, реально заяву накатали?

— Отстань. — Сбрасываю его руку.

— Да ладно, мы же свои! — Кот вскакивает, пытается загородить дорогу. — Ты вообще понимаешь, что тебе может светить?

Я останавливаюсь. Поворачиваюсь. Смотрю им в глаза.

— Светит? Да я уже в дерьме по уши. И если вы мне друзья — не лезьте пока.

Они замолкают, а я прохожу в нашу комнату. На ходу раздеваюсь, прикидывая что делать со шмотками и шагаю в душ. Ледяная вода бьет по спине, но я не убавляю напор. Тру мыло до тех пор, пока кожа не начинает гореть. Кажется, что запах камеры въелся навсегда.

Тренер вызывает к себе. Придется идти на ковер. Очередной допрос. Сколько можно?

Антон сидит за столом, разбирает какие-то бумаги. Даже не смотрит на меня, когда я вхожу.

— Закрывай дверь.

Закрываю.

— Садись.

Не сажусь, насиделся уже.

— Я постою.

Он наконец поднимает голову. Глаза усталые, но жесткие.

— Ну что, Власов, рассказывай. Какого хрена полез в драку?

— Было за что.

— Конкретней.

— Это мое лично дело.

— Правда? — Антон хлопает ладонью по столу. — Ты мой боец! Ты представляешь клуб! И теперь из-за твоей выходки нас ждут вопросы, спонсоры нервничают, федерация требует объяснений!

Я молчу. Он прав.

— Ты что, совсем охренел? — Тренер встает, подходит вплотную. — Ты реально думаешь, что, если будешь молчать, как партизан, все само рассосется?

— Я не буду ничего объяснять.

— Тогда объясню я. — Антон тяжело вздыхает. — Ты отстранен. От всех тренировок, от всех сборов, от всех соревнований. До тех пор, пока не решишь свои проблемы.

В ушах звенит, а кулаки сами по себе сжимаются.

— Вы не имеете права, — голос срывается на хрип.

— Ошибаешься.

— Через месяц чемпионат!

— Тебя на нем не будет.

Я чувствую, как кровь бьет в виски и ярость рвется на волю.

— Вы не можете так поступить…

— Я сам принимаю решения! — рявкает Антон. — Я столько лет вкладывался в тебя! А ты… — Он резко обрывает, отворачивается. — Проваливай отсюда.

Я не двигаюсь.

— Я сказал — вали!

Выбора нет. Смиряюсь и ухожу.

Дверь за спиной захлопывается с таким грохотом, что по стенам бежит эхо.

Фей и Кот стоят в конце коридора, смотрят на меня.

— Че там? — Кот делает шаг вперед.

Я прохожу мимо.

— Вик…

— Отстранил. — Говорю это так спокойно, что самому страшно. — От всего.

Они замирают.

— Блядь… — Фей бледнеет. — Но это же…

— Да. — Я уже достаю ключи от мотоцикла. — Все.

Не могу здесь больше находиться. Мне нужно на воздух. Мне нужно проветриться и подумать. Завожу двигатель, надеваю шлем и срываюсь с места.

Ночь. Ветер. Я еду без цели, просто мчусь, чтобы хоть как-то заглушить эту ярость.

Сева выиграл.

Антон предал.

Лера…

Телефон вибрирует в кармане. Кидаю взгляд на часы и вижу на экране сообщение от Леры:

«Ты где?»

Я смотрю на экран и игнорирую. Не сейчас. Сейчас я должен быть один.

Потому что, если кто-то подойдет ко мне сейчас я сломаю ему лицо.