Виктор ушел. Я сижу на кухне в тишине, закутанная в одеяло, как в последний щит. В комнате полумрак, только свет из окна размазывается по полу. Кастрюля с остатками бульона стоит на плите, уже холодная. Я не решаюсь убрать, будто это разрушит остатки тепла, которое он оставил.

Он ушел. А в квартире все еще пахнет им. Его парфюмом, свободой и заботой. И внутри поселилось глупое, тянущее "останься". Нет сил противостоять ему.

Я потираю виски. Пытаюсь выключить мысли, стереть новые, навязчивые ощущения. Но не получается. Все слишком живое. Слишком настоящее. Его руки, уверенные и бережные. Как он накрывал одеялом. Как смотрел, совсем не как мальчишка. Как… мужчина.

Черт… Прячу пылающее лицо в ладонях, чтобы спрятаться от непозволительных фантазий, что уже заполняют мою голову. Нельзя этого допускать. Виктор младше. Намного. Он не должен был сюда приходить. Не должен был варить для меня бульон. Собирать мебель. Видеть меня в таком состоянии.

Но я не справилась и впустила его в свой дом и мысли. Позволила себе показать уязвимость, хоть и ненадолго. Успела почувствовать тепло и искреннюю заботу Виктора, но не готова ее принимать. Больше всего я боюсь, что он не захочет уходить. А этого нельзя допускать. Нельзя позволять ему думать, что между нами возможны отношения.

Звонок в дверь звучит неожиданно, выбивая меня из тишины. Я вздрагиваю. Поднимаюсь со стула, одеяло сползает с плеч, отношу его на кровать, а затем иду к двери. Открываю, не заглядывая в глазок.

На пороге стоит Антон. В руках пакет с апельсинами. Глаза настороженные, губы сжаты в прямую линию.

— Как ты? — спрашивает сразу, не здороваясь.

— Живая. Температура почти спала, — хриплю я и отхожу в сторону.

Он кивает, переступает порог. Осматривает квартиру беглым взглядом. Замечает кухонный стол и стулья и вопросительно дергает бровью.

— Только не говори, что сама это собрала…

Я пожимаю плечами:

— Помогли.

— Кто? — вопрос звучит мягко, но с подвохом.

— Просто… один знакомый, — отвечаю уклончиво и прохожу на кухню.

Он на секунду задерживает взгляд, будто догадывается, но не спрашивает больше. Молча ставит пакет на стол, достает апельсин, начинает чистить.

Я ставлю чайник, достаю кружки.

— Угораздило же тебя заболеть, — говорит Антон. — Без медицины у нас все разваливается.

Я улыбаюсь уголками губ.

— Еще пару дней, и я вернусь. Честно.

Он кивает, кладет очищенный апельсин на блюдце. Чай готов, садимся за стол. Антон говорит о текущих делах, о детях, о подготовке к новым соревнованиям. Его голос спокойный и уверенный, звучит мягко и размеренно.

Я слушаю его и чувствую, как напряжение уходит. Становится легко и комфортно. Но где-то внутри все равно сидит заноза по имени Виктор. Его прикосновение. Его забота. Его запах, будто все еще витает в воздухе.

Губы сами собой растягиваются в улыбке, но я молчу. Это мое лично. Только мое.

Звонок в дверь снова звучит в квартире. Я вскидываюсь, потому что не жду никого, но сердце бьется чуть чаще, чем должно.

— Я сейчас, — говорю Антону и иду к двери.

Что ж такое? Не дом, а проходной двор какой-то.

Открываю, вижу маму и едва сдерживаюсь, чтобы не застонать. Она смотрит на меня выражением лица, которое я знаю с детства: "Я все вижу, и мне это не нравится".

— Ну что ты держишь меня на пороге, — ворчит она вместо приветствия. — Я же не попрошайка.

— Проходи, — вздыхаю я и пропускаю мать в квартиру.

— Ты не одна? — спрашивает она, приподнимая бровь, заметив мужские кроссовки в прихожей.

— Да, у меня в гостях Антон.

— Ходит-ходит, как пес приблудный, — бурчит мама себе под нос, пока стягивает обувь.

— Я уже ухожу, — спокойно отвечает Антон, появившийся в прихожей, но голос у него жесткий.

— И правильно. Я сама позабочусь о дочери, — холодно говорит мама и проходит мимо него, будто он пустое место.

Можно не надо мне ее заботы?

Антон усмехается и подходит ко мне.

— Держись, если что звони, — шепчет на ухо и выходит.

Я закрываю дверь и поворачиваюсь к маме. Та уже на кухне, достает из пакета какие-то контейнеры и укладывает в холодильник. Хмурится и осматривает кухню, словно в первый раз.

— Это что еще за мебель? — ее голос колкий.

— Просто... обновила, — устало отвечаю.

— Где старая? Добротная была.

— На помойке.

— С ума сошла? — округляет глаза и заглядывает в кастрюлю. Принюхивается и морщится. — Это еще что? Кто так готовит? Надо срочно вылить.

— Не надо, — цежу сквозь зубы.

Отнимаю крышку, захлопываю кастрюлю и убираю в холодильник. Это мое! Личное! Дорогое мне!

— Что у тебя с этим Антоном? — продолжает мама, будто не слышит.

Я молчу. Не хочу отвечать. Это не ее дело. И отчитываться я не собираюсь.

— А где Сева? Он тебя навещал?

— Нет не навещал, — складываю руки на груди. — Нечего ему здесь делать. Он нежеланный гость.

— Что ты выдумываешь? Сева любит тебя.

Каждое слово, как наждак по сердцу. Мама, как всегда, защищает не меня, а тот образ семьи, который ей удобен. Но сил с ней тягаться у меня нет. Я опускаюсь на стул и кладу голову на руки, чувствуя, как к горлу подступает горечь.

Почему она всегда против меня? Почему, когда я падаю, она не помогает подняться, а наоборот добивает? Не хочу этого слышать. Поднимаюсь и ухожу в комнату. Опускаюсь на кровать и прикрываю глаза.

Мама шумит на кухне, наливает чай, продолжает что-то говорить, но я уже не слышу. Я устала. Очень. И хочется просто, чтобы кто-то рядом.