— Врагами народа, или изменниками Родины, люди не рождаются, а становятся… — задумчиво произнес Николай Николаевич Кривденко, показывая мне папку с надписью «Дело № 12083/1944–9».
— А что здесь особенного, товарищ майор? — спросил я.
— Особенного-то ничего для простого карателя, но фотодокументы, приобщенные к делу, довольно противоречивы…
Меня поразила одна фотокопия, где каратель ведет свою жертву на расстрел. Вторая, чуть поменьше, — по которой его разыскивали по всей стране и в 1944 году случайно арестовали в Пскове. Третья, где изображена женщина с детьми, вообще стала загадкой для меня. Я, как помощник «опера», не стал читать дело заключенного, а попросил Николая Николаевича рассказать о последней беседе с заключенным № 12083 в декабре 1955 года.
— Вызвал я заключенного к себе, показал фотокопию и спрашиваю: «Узнаете себя на снимке, гражданин Костенко?».
— Надоело, гражданин начальник, смотреть на эту злополучную фотографию, сделанную оператором «Вохенау» в сентябре 1942 года на территории Эстонии! Она стала для меня роковой! — признался заключенный со слезами на глазах.
— Вы, Костенко, понимаете, сейчас готовятся документы для амнистии, а эта фотокопия с обнаженной жертвой геноцида не смягчает обстоятельств вашей вины… Как вы могли допустить, чтобы попасть в кадр фотоаппарата?
— Мне было, гражданин начальник, не до оператора — нужно было спасти эту девушку! — с горечью ответил заключенный.
— Как спасти? — удивленно спросил я. — Вы же её ведете…
— Мне её удалось вывести в последний момент, когда мой товарищ Август Яска хотел ее расстрелять. Я сказал ему, что эта девушка мне понравилась и хочу ею «воспользоваться», а потом расстреляю… Август согласился и «уступил» ее мне.
— И вы, воспользовавшись ее положением, изнасиловали?
— Нет, гражданин начальник, я ее завел в лес, спросил, как ее зовут, назвал себя и отпустил… Правда, пришлось и выстрелить… в воздух, чтобы убедились в ее казни.
— А почему вы не позаботились о спасении остальных девушек, которых расстреляли?
— Не мог, гражданин начальник, меня поставили в оцепление, недалеко от рва, в который падали убитые.
— Костенко, вы можете рассказать поподробнее об этой жестокой акции, с чего она началась?
— Это было десятого сентября 1942 года. Мы получили сведения о том, что в деревне Кохтла-Ярви скрываются цыгане, бежавшие из Польши, во главе со своим «баро». Гауптштурмфюрер Франц Кург назвал эту операцию «цыганский барон» и приказал нам окружить эту деревню в четыре часа утра. Как потом выяснилось, мужчины — цыгане скрывались в лесу, а женщины и дети расселились по домам, которые и покинули местные жители. Когда мы приступили к облаве, женщины и дети попытались бежать в лес, но мы их поймали и загнали в большой сарай для скота. Плач и крики превратили эту акцию в сплошной кошмар. Некоторые из моих товарищей не выдержали и напились до омерзения. Когда детей и трех старух увезли к оврагу возле речки, наш командир взвода Карл Линнас, «похабный бабник», заставил женщин раздеться догола и танцевать под звуки аккордеона. Две женщины отказались танцевать, и он их расстрелял в сарае. Остальные подчинились воле «пана офицера».
— А как вы отнеслись к этому «зрелищу», понравилось? — еле сдерживаясь, спросил я у заключенного.
— Если бы они были русскими женщинами, может быть, и возмутился, но они же были цыганками… — опустив глаза, ответил Костенко.
— Кроме того, я думал, что после танцев Линнас их отпустит.
Достав из папки семейную фотокарточку, я показал ее заключенному.
— Вы узнаете эту женщину с детьми?
Костенко внимательно посмотрел на фотокарточку, улыбнулся и ответил:
— Так это же Марыся ШаульскаяІ Значит, она осталась жива и детей заимела… Она прислала вам письмо?
— Да, Марыся Шаульская долго разыскивала вас и прислала письмо в Управление ГУЛАГа МВД СССР. Управление переслало письмо к нам в Воркутлаг… — ответил я заключенному и положил фотокарточку в папку.
— А что она пишет в письме, гражданин начальник?
— Благодарит вас за свое спасение, о том, как попала к партизанам, воевала с немцами… После войны вернулась 1942 в Краков и вышла замуж, имеет двоих сыновей… Старшего назвала вашим именем. О том, что вас осудили, она догадывается, и поэтому прислала письмо через Международный Красный крест, в МВД СССР.
— Гражданин начальник, а могу ли я написать ей письмо из лагеря в Польскую Народную Республику?
— Нет, гражданин Костенко, не положено… Подождите до освобождения по амнистии, — ответил я и задал традиционный вопрос: — Куда вы поедете жить после освобождения?
— Если снимут «поражение в правах», то в Ростовскую область, в Миллерово, где жил до призыва в Красную Армию в 1941 году, — неуверенно ответил заключенный.
— Гражданин Костенко, скажите, вы раскаиваетесь в содеянном?
— А у меня, гражданин начальник, не было выбора… Ведь в плен я попал контуженый и раненный в ногу. Что мне оставалось делать? Двое моих земляков, находясь в плену, выходили меня и уговорили служить немцам…
— А почему же многие наши военнопленные не стали служить у немцев? — строго спросил я у заключенного.
— Дьявол попутал меня, гражданин начальник, вспомнил я, как в тридцатом раскулачили нашу большую семью сослали в Сибирь, по дороге замерзли младшие братья и сестра, отца расстрелял НКВД. Чудом мне удалось бежать на Дон и долго скрываться в степях и буераках. Потом реабилитировали, пошел работать в колхоз, семьей не обзавелся…
— Значит, вы не раскаиваетесь? — снова спросил я.
— Раскаиваюсь, гражданин начальник, но что толку из этого? Загубленную молодость уже не вернешь, наказание я понес, хуже чем было, уже не станет! — тяжело вздохнув, ответил Костенко и рукавом бушлата утер слезы.
— Ладно, идите в свой барак, Костенко… Когда комиссия рассмотрит ваше дело, вас вызовут, — сказал я заключенному и положил папку в стол.
Прошло почти 55 лет с момента кровавой акции в Кохтла-Ярве, и мне недавно довелось побывать в Миллерово. Через адресный стол я узнал, где проживает Костенко (имени и отчества умышленно не называю). Я постучал в дверь частного дома, за воротами послышался кашель пожилого мужчины и голос:
— Чего там стучаться, когда калитка открыта…
Передо мной стоял сутулый старик на костылях, с потускневшими глазами и реденькой серой бородкой. Его лицо было обезображено глубоким шрамом на щеке. Я поздоровался со стариком и, улыбнувшись, спросил:
— Здесь проживает господин Костенко?
— Да, Костенко — это я, а вам, сударь, чего от меня нужно?
Я, осторожно и в деликатной форме, представился ему, но не успел договорить о причине моего визита, как услышал:
— Опять с этой чертовой фотографией пришел! Нет даже в старости от вас покоя, холера бы вас побрала!
— Вы извините меня, пожалуйста, я хотел бы написать очерк о вашей жизни и нелегкой судьбе очерк. Можно войти?
— Заходи, но мне нечего рассказывать, одной ногой я уже стою в могиле… НКВД подробно описал мою жизнь в «Деле»…
— Вы с Марысей Шаульской переписывались после освобождения?
— Значит, ты и об этом знаешь… — хриплым голосом сказал старик. — Переписывались. Муж ее умер в 1958 году. Она приезжала ко мне с сыновьями несколько раз. Приглашала в Краков.
— Ну, а как вам живется сейчас, когда нет Советской власти?
— Власти-то нет, а чиновники советские остались! — махнув рукой, ответил старик. — Эту «перестройку» и «демократию» надо было делать в 1945 году, когда закончилась война. Наши солдаты прошли всю Европу и увидели, как живут люди без социализма. Побежденные государства стали жить лучше победителей! Разве это справедливо?
— А, может быть, в России было много «врагов народа»?
— «Врагов народа» придумали и сделали мы сами! — сердито произнес старик. — Одним из них стал и я, а поэтому иди-ка ты с моего двора и больше не приходи!
— Я не вас имел в виду… — оправдывался я, но бесполезно.
Как видите, доброжелательного разговора со стариком Костенко не получилось… Прав он или нет, Бог ему судья.