Я смотрю на необъятную, покрытую красивыми татуировками спину Каана, пока он перемещается по кухне, ополаскивает миску ягод, нарезает медную дыню на сочные дольки, которые наполняют воздух острой сладостью.

Каждое уверенное плавное движение его тела напоминает мне о том, как легко он превратил меня в дрожащую, умоляющую кашу порочных мыслей и сиюминутных решений.

Закусив губу, барабаню пальцами по столешнице, застряв в странном неопределенном состоянии. Наполовину опьяненная от сладострастного насыщения и в то же время наполненная статической энергией, которая пульсирует под ребрами, побуждая броситься через всю комнату и напасть на мужчину, наполняющего две миски яркими свежесобранными фруктами.

Он сжимает в кулаке орешек и разламывает его, отделяя скорлупу от бледных внутренностей, которые затем крошит поверх обеих порций.

Я качаю головой.

В кухонном шкафу полно всего, чем можно разнообразить наш пост, а Каан точно знает, что мне приготовить. Не то чтобы я просила о еде или родниковой воде в моей любимой кружке. Или о том, чтобы мою душу убаюкали, пока он будет так глубоко во мне, что негде будет спрятаться.

И все же мы здесь.

Он – полуголый, двигающийся с радостью воина, только что покинувшего поля боя и едва смывшего кровь со своей кожи, а потом перебросившего через плечо полотенце и приготовившего еду, которую сам добыл. И я – терзающася после нашего эмоционально насыщенного соития, с растрепанными волосами и затуманенным сознанием. Пытающаяся понять, как я прошла путь от победы в самой важной в моей жизни игре в Скрипи – до того, чтобы сидеть за этим столом, лишенной каких-либо желаний, ошеломленной и раздражающе возбужденной.

Склонив голову набок, я наблюдаю за идеальной мускулистой задницей Каана, когда он перемещается по кухне, отщипывает веточку мятной зелени и украшает ею наши миски. Несомненно, коричневые кожаные штаны, которые он натянул, перекрывают доступ крови к тем местам, которые, насколько я понимаю, должны быть всегда снабжены кровью.

Я вздыхаю.

Целью последнего сна была ролевая игра, которую я не в состоянии поддерживать долгое время. Я не смотрю с тоской на мужчин и не вспоминаю все те приятные вещи, которые они делали с моим телом, я не хочу сразу же повторить это снова. Я не умею строить отношения. И уж точно не занимаюсь любовью.

У этого слова есть только одно определение: опасное, потенциально разрушительное неудобство.

Каан смотрит на меня через плечо, нахмурив брови. Пряди черных волос, выбившиеся из пучка, падают ему на глаза.

– Ты готова к нашему разговору?

Я вздрагиваю, как будто он только что взмахнул рукой и ударил меня.

– Спасибо, но я бы предпочла содрать с себя кожу тупым лезвием.

Он бросает на меня взгляд, который говорит о том, что, по его мнению, я немного драматизирую, но это отлично описывает мои ожидания от разговора, в ходе которого мне будут ломать ребра одно за другим.

– Ладно, ты, очевидно, чувствуешь себя…

– Сожалеющей.

– Это вызывает у тебя желание подраться или потрахаться? – спрашивает он, и его грубый голос звучит так чувственно, что по мне прокатывается волна тепла.

Сжав ноги вместе, я отпиваю из кружки, чтобы подавить импульсивное желание умолять о последнем, и напоминаю себе, что его член развязал войну, которую мы сейчас ведем.

Я опускаю кружку обратно на стол.

– Еще не решила.

Каан ворчит, поворачиваясь. В слабом свете, с трудом пробивающемся сквозь отверстие в потолке, его глаза приобретают насыщенный карий оттенок. С двумя мисками в руках он приближается ко мне, словно какой-то огромный зверь, пойманный в клетку этого мускулистого тела.

– Что ж, пока ты определяешься, – говорит он, опуская обе миски на стол, – давай вместе насладимся прекрасной трапезой?

Я смотрю на свою прекрасную разноцветную миску…

Выглядит очень аппетитно. Жаль, что к ней прилагается горькое послевкусие предстоящего разговора, которого я совершенно, на тысячу процентов, не хочу.

Должен же быть какой-то выход. Я не могу просто жить здесь до конца своих дней, наслаждаясь хорошим сексом, свежеприготовленной едой и хитроумными загадками. Что-то зудит в глубине моего сознания, подсказывая, что этот идеальный рай в конце концов сгорит – как и все остальное. Смерть проскользнет по этой лестнице, как змея, и вонзит свои зубы в кого-то другого, кто поселился в расщелинах моего сердца.

Я натянуто улыбаюсь.

– Звучит восхитительно.

Хмыкнув, он отщипывает ягоду и бросает ее в рот, затем проходит через комнату и берет с полки один из заранее подготовленных пергаментных квадратиков. Он использует мое перо и чернила, чтобы что-то нацарапать на нем, а затем складывает квадрат в жаворонка, которого держит в руках, прежде чем выпустить в окно.

– Кому он адресован?

– Пироку. – Он устраивается в кресле напротив меня, берет ломтик медно-розовой дыни и вгрызается в хрустящую мякоть. – В Домме есть только один чтец разума – полагаю, ты с ним уже знакома? Я отсылаю его в безопасное место.

Мое сердце замирает.

– Ты шутишь.

– Шучу? – Его глаза убийственно вспыхивают. – Прости меня, Лунный свет, но в этом нет ничего смешного. У тебя есть привычка выскакивать через боковую дверь в тот момент, когда я поворачиваюсь к тебе спиной, а затем оказываться мертвой в небе. – Он вымученно улыбается, и эта мука на его лице ранит меня не меньше, чем моя натянутая улыбка уколола его раньше. – Я просто принимаю меры предосторожности.

Я раздраженно фыркаю и откидываюсь на спинку кресла, качая головой.

– Ты мне нравился больше, когда шел на уступки.

Он пожимает плечами.

– А мне ты нравилась больше, когда была пьяна и улыбалась, пела мне и говорила, что бежишь только потому, что не можешь смириться с мыслью, что я умру.

Я вздрагиваю.

На тех напитках должны были быть яркие крупные предупреждающие надписи.

– Хорошая новость в том, что ты вольна вечно умасливать меня своими улыбками с ямочками на щеках, потому что в твои обязанности не входит обеспечение моей безопасности, – говорит он, забрасывая в рот очередную ягоду. – А теперь ешь свои фрукты.

Он встает и несет свою кружку к раковине, чтобы наполнить ее, пока я медленно закипаю на своем месте.

– Я не хочу фруктов, – огрызаюсь я, когда он осушает половину кружки тремя большими глотками. Он опускает кружку и поднимает бровь, его взгляд прочерчивает расплавленную дорожку к моим губам.

И снова находит мои глаза.

– Тогда чего ты хочешь?

– Мести.

– За что?

Обходит мою защиту, как гребаный взломщик.

Я снимаю железное кольцо с пальца, приветствуя озорное хихиканье Клод, пока обхожу стол, отодвигаю его миску и размещаю на ее месте свою задницу. Я поднимаю обе ноги, ставлю одну ступню на его стул, а правую вытягиваю к подоконнику.

Кадык Каана дергается.

Я приподнимаю подол сорочки в ложбинке между моими широко раздвинутыми бедрами, и его пылающий взгляд опускается к моей обнаженной плоти – набухшей, горячей и нуждающейся.

Мокрой.

Я облизываю два пальца и раздвигаю себя, открываясь перед ним, шепчу строптивое слово под нос, и диалект Клод срывается с моих губ, как порыв ветра.

Каан со стуком ставит свою кружку на стол и делает два шага вперед, прежде чем натыкается на прочную стену воздуха. Издав негромкий смешок, он скрещивает руки и качает головой. В его глазах вспыхивает пламя.

–Это война, заключенная семьдесят три.

– О, я очень на это надеюсь.

Я улыбаюсь, погружая пальцы в себя – горячую и сжимающуюся – и смотрю на него из-под полуопущенных век. Я стону, мягко и чувственно, представляя, что это его пальцы, скользкие от остатков нашего сладострастного соития, проникают в меня ловкими уверенными толчками.

В его груди зарождается рык.

– Тебе приятно?

– Угу. – Я прикусываю нижнюю губу, проникая глубже…

Глубже…

Я вытаскиваю пальцы и рисую круги вокруг своего набухшего клитора, выгнув позвоночник так, чтобы видеть себя.

Наблюдаю за своими действиями.

Я тереблю этот нежный узелок нервов, издавая короткие гортанные стоны. Пот выступает на шее, бедра раскачиваются в погоне за теплым пульсирующим удовольствием. Сжимают пустоту.

Хочу его.

Я поднимаю голову и улыбаюсь, замечая четкие очертания его вздыбленного члена, что заставляет меня пульсировать от еще более сильной боли. На его виске вздувается вена, сухожилия на шее напрягаются, когда он наблюдает за мной с диким вниманием.

– Почему у тебя такое расстроенное лицо?

– Любая упущенная возможность поклоняться тебе – это трагедия.

Что ж.

Еще одно круговое движение. Еще одно томное погружение, которое наполняет меня жгучим удовольствием.

– Что ты сделаешь, если я позволю тебе приблизиться?

– Встану на колени между твоих ног и опущу свое лицо между бедер, – рычит он мгновенно, как будто эти слова уже были готовы сорваться с его сжатых губ. – Буду есть тебя до тех пор, пока твои бедра не начнут подрагивать, а ты не начнешь сжиматься вокруг моего языка.

Я представляю это.

Неистово хочу его.

Еще одно дразнящее движение вокруг клитора. Мои бедра устремляются к нему с каждым толчком, все мое тело нагревается.

Я ускоряю темп, ноги раздвигаются.

Сознание затуманивается.

– Что потом? – Я умоляю, каждая клеточка моего тела напряжена, я на грани оргазма…

– Я бы перевернул тебя. Подложил бы подушку под твои бедра, чтобы твоя задница оказалась в воздухе. Заполнил бы тебя своими пальцами, пока мой большой палец толкался бы в тебя сзади. – Мое плечо двигается вверх-вниз, пока я погружаюсь в эту иллюзию. – Когда ты так заведешься, что все твое тело задрожит, я раздвину тебя, восхищусь тобой, а потом расколю, как яйцо.

Я вскрикиваю, прижимаю подбородок к груди, каждая мышца во мне пульсирует от неистовых волн восторга, мои хриплые стоны доносятся до него, словно издалека. Я двигаю пальцами глубокими отчаянными толчками – все мои мышцы напряжены и расслабляются, лишь когда наслаждение начинает спадать.

Смех вырывается из меня, и я качаю головой, глядя на него, подняв бровь, моя рука тянется вверх, чтобы откинуть волосы с лица.

– Это было хорошо, – говорю я, раздвигая себя так, чтобы он мог видеть следы моего наслаждения.

Его глаза стали почти черными, челюсти стиснуты, на выпуклых мышцах проступают вены.

Он никогда не выглядел таким большим. Таким суровым.

Таким душераздирающе красивым.

Жаль, что он влюблен до смерти.

Он сглатывает, глядя на меня исподлобья.

–Ты еще не закончила, Лунный свет. Ты только подготовилась.

Задыхаясь, я опускаю обе ноги на землю, подол моей сорочки скользит по бедрам. Я шепчу Клод нужное слово, затем встаю, беру свою миску с фруктами и бросаю ягоду в рот.

Сладкий нектар растекается по языку.

– У меня больше нет белых флагов, мой король. – Я приближаюсь к нему, погружаясь в его пылающую атмосферу. – Они все израсходованы.

Я подхожу вплотную и кладу руку ему на грудь, его напряженные мышцы подрагивают от моего прикосновения, когда я пачкаю его своим возбуждением.

– Приятно слышать, – рычит он, в точности как окутанный тенью зверь в расцвете своих сил. – Я сожгу свой, не возражаешь?

–Пожалуйста.– Я бросаю в рот еще одну ягоду и улыбаюсь ему.– Спасибо за фрукты. Они очень, очень вкусные.

Я выхожу из комнаты, не оглядываясь.