Агни закрывает деревянные ставни, отрезая большую часть света, а я опускаю Эллюин на большой тюфяк в одной из многочисленных гостевых комнат, сложив ее вялые руки на груди. Замерев, я рассматриваю поврежденную кожу по бокам ее ногтей и хмурюсь.

Интересно…

Либо это дурная привычка, либо ее преследует мысль о том, что на ее руках может быть чья-то кровь.

Интересно, что из этого?

Я подтягиваю шелковую простыню к ее подбородку, убирая прядь только что причесанных волос с ее чистого лба. Ни следа шрама, который она бы вечно носила как испорченную версию диадемы, что когда-то была на ней.

– Ты хорошо справилась, – говорю я Агни, и она склоняет голову в знак благодарности, останавливаясь у изножья кровати. Задержав взгляд на Эллюин, она прикусывает нижнюю губу, сцепив пальцы, словно раздумывая.

– Что-то не так?

– Да. – Она смотрит на меня, медленно набирая воздух в легкие. – Есть кое-что, о чем я не хотела говорить в присутствии других. В основном потому, что они казались… на взводе. Не хотела подливать масла в огонь, так сказать.

Это она говорит той, кто бросилась через стол и трижды ударила короля кулаком, прежде чем ее заставили остановиться?

Мило.

Я изображаю спокойствие и говорю:

– Продолжай.

Ее щеки вспыхивают.

–Она… Как ты знаешь, дар драконьего зрения передается по наследству. Поэтому, когда мы смыли кровь с ее кожи, я увидела множество слоев рун. Много, очень много рун.

Я хмурюсь, глядя на Эллюин.

– Недавно?

–Трудно сказать.– Агни обходит тюфяк и откидывает простынь.– Но у нее есть одна рана, которая, похоже, не была вылечена рунами. Она светится серебристым светом, которого я никогда раньше не видела. Вот… здесь, – говорит она, положив руку прямо на сердце Эллюин.

У меня кровь стынет в венах.

– Смертельная, – продолжает она. – Никто не выживет с такой, потому что для заживления раны в сердце требуется больше времени, чем обычно есть у пациента.

Вся кровь отливает от моего лица.

Творцы…

Я сглатываю ком в горле, провожу ладонями по щекам и запускаю пальцы в волосы.

– Не говори королю. Пока мы не узнаем, почему… или как.

Агни бледнеет, переводит взгляд на дверь за моей спиной, потом снова на меня. Она приседает в стремительном реверансе, прочищает горло и снова обращает свой взор на Рейв.

Нахмурившись, я смотрю в сторону двери и выхожу в коридор как раз вовремя, чтобы увидеть, как Пирок без рубашки исчезает за углом в дальнем конце.

Я вздыхаю.

Устремившись за ним, я врываюсь в гостиную и замечаю группу, сидящую в кожаных креслах вокруг низкого каменного стола, который видел больше игр в Скрипи, чем звезд на южном небосклоне.

Пирок развалился в большом кресле, его длинные растрепанные волосы такого же яркого оттенка, как и пламя, пляшущее между его пальцами.

– Не говори королю, да? – произносит он, осуждающе глядя на меня из-под насупленных бровей.

–Не смотри на меня так,– бормочу я, направляясь к креслу напротив и плюхаясь на него.– Он так невероятно счастлив, что она вернулась, что не задает нужных вопросов. Кроме того, врагов не убивают тупым клинком. Его нужно точить до тех пор, пока он не станет настолько острым, что ты будешь уверен, что он справится с задачей.

Пирок перекидывает пламя из одной руки в другую, как шар, и свет отбрасывает на его лицо яростные контрастные тени.

– Что ты знаешь?

Что Эллюин была заколота насмерть – вопреки той легенде, которую нам скормили, словно младенцам, отчаянно нуждающимся в пище.

– Позволь перефразировать, – говорит Пирок, закатывая свои изумрудные глаза. – То, что ты знаешь, заставит нашу молодую армию воевать?

Я пожимаю плечами.

Он ругается, сжимая пламя в кулаке, пальцы все еще пылают, когда он проводит ими по волосам.

– Для того, кто никогда официально не был на войне, ты невероятно жаждешь ее.

– К чему мы готовились все эти фазы, если не к тому, чтобы смахнуть грязь с доски и уничтожить все кровавые последствия политики нашего Пахи? – Поджав под себя одну ногу, я поворачиваюсь, расшнуровывая свой кожаный жилет спереди и по бокам. Ослабляю его, стягиваю через голову, затем поднимаю свободную коричневую тунику, обнажая старые следы от огненной плети, которые, как я знаю, отчетливо портят красивую кожу на моей спине. – Ты же знаешь, я сохранила их не потому, что мне нравится, как они выглядят, – говорю я, бросая на него косой взгляд, хотя он не сводит глаз с моих шрамов, его взгляд перебегает с одного глубокого уродливого рубца на другой. – Я сохранила их, чтобы каждый раз, глядя в зеркало, вспоминать, почему Тирот и Кадок должны сгнить.

Ничто не сравнится с победой в Испытании Тука и дальнейшим насилием от рук собственной крови за то, что ты запятнала честь семьи.

Да, я жажду войны. Я заслужила это право. Семьдесят восемь раз, если быть точной.

Пирок прочищает горло и отводит взгляд, когда я поворачиваюсь, опуская тунику и не утруждаясь надеть жилет.

– Я не успела оторвать голову Пахе, – бормочу я, хватая бокал с бренди и опрокидывая в себя. – Я оторву им.

– Ну, дай мне знать, если захочешь поджарить их члены.

– Может быть. Посмотрим, что я почувствую в тот момент. – Я киваю в сторону стопки карт Скрипи и восьмигранных игральных костей, сложенных в высокой глиняной чаше рядом с ней. – Раздай нам.

– Ненавижу, когда ты командуешь, – стонет он, садится и берет колоду, чтобы снять часть нарастающего напряжения.

– Если я не буду командовать тобой, никто не будет. А так от тебя толку не больше, чем от красивого коврика на полу, испачканного медовухой.

–Красивого, говоришь? Ничего себе, – довольно повторяет он, расправляя плечи, упираясь локтями в колени, наклоняясь вперед и тасуя колоду. – Я польщен.

– Конечно, польщен.

Он подмигивает, раздавая твердые кусочки пергамента. Я хватаю каждый, который ложится передо мной на стол, с совершенно невозмутимым лицом. Ведь я знаю, что у меня счастливая рука.

Эта игра любит меня.

– Я не хочу играть на золото. У меня его достаточно. – Я раскладываю карты, переставляя их от лучшей к худшей – слева направо. – Я хочу играть на услуги.

Пирок фыркает.

– Я так понимаю, у тебя там мунплюм?

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – мурлычу я, хлопая ресницами.

Он бросает на меня сухой взгляд, а затем раскладывает оставшуюся колоду на доску, которая никогда не покидает стол. Она впитала в себя больше пролитой медовухи, чем Пирок, – а это о чем-то говорит.

– Мой ход, – произношу я, потянувшись за чашей с костями. – Поскольку твое лицо меня раздражает.

– Ты сказала, что я красивый.

–Да.– Я бросаю кости через стол, выпадает шестерка, и я беру восемнадцатую карту из дальнего левого угла. Решив оставить спангла себе, я кладу огневку лицом вниз на свободное место.– Это сильно раздражает.

Пирок усмехается, качая головой. Он бросает кости, берет карту, размышляет, и улыбка сползает с его лица.

– Грим видел твои шрамы?

– Конечно, нет. А что?

Он убирает карту в веер, а другую кладет на ее место на доске.

– Просто интересно. Не говорить королю о чем?

– Не скажу, а если ты попытаешься выпытать информацию у бедняжки Агни с помощью своей волшебной палочки, я убью тебя во сне.

– Самое поганое, что я тебе действительно верю, – бормочет он, и я посылаю ему злобную улыбку, которая через мгновение исчезает.

Я снова бросаю кости, беру хьюлинга и с бесстрастным лицом говорю:

– Эллюин вела дневник, знаешь ли. Однажды я застала ее за тем, как она засовывала его в щель в стене. В комнате, где она сейчас спит.

– И при чем тут это? – спрашивает Пирок, наливая себе бокал, пока я раздумываю, на что его обменять.

– Никогда раньше это не казалось мне важным. – Я пожимаю плечами, кладя хаггина лицом вниз на пустое место на доске. – Теперь да.

– Ладно, ну… и где же он? – Он опускает кости в чашу и выкидывает семерку, но тут же сбрасывает карту, которая ему выпадает, и оставляет ее на доске лицевой стороной вниз.

– Думаю, она увезла его с собой в Аритию, – бормочу я, выкидывая двойку, и на этот раз вытягиваю молтенмау.

Похоже, удача лижет мне задницу.

– Более ста фаз назад, – говорит он с очевидным сарказмом, который я, конечно, не оцениваю. – Наверное, он уже превратился в пыль.

– Там холодно. – Я смотрю на него поверх веера карт, когда кладу флоти на пустое место лицом вниз. – Идеальные условия для хранения.

Он смотрит на меня как на сумасшедшую, что, как мы оба знаем, далеко не так.

– Думаешь, ты сможешь навестить Тирота и не отрубить ему голову, втянув своего единственного достойного брата в войну, которая будет обречена с самого начала? – Он швыряет карту на доску, и я хмурюсь, глядя на вороватого вуто, который смотрит на меня с лица карты.

Мило. Он думает, что ему это поможет.

– Я не настолько безответственная. – Я протягиваю руку вперед, чтобы он мог вслепую вытащить любую карту, какую захочет, и ухмыляюсь, когда он выхватывает туманного слизня.

– А ты невероятно крут в этой игре.

Он хмуро смотрит на карту и рычит, размещая в своем веере.

– Я ненавижу играть с тобой. Я наблюдал за твоей игрой раньше. Обычно ты расставляешь карты справа налево.

–Именно поэтому сейчас я делаю это слева направо, – говорю я, осушаю свой бокал и ставлю его на стол. – Скрипи.

– Уже?

– Хочешь, чтобы я сказала это громче?

– Нет, – бормочет он, швыряя саберсайта, которого я бью своим мунплюмом, и все цвета покидают его карту, словно саберсайт только что погиб. – Так и знал.

Я выкладываю колка, но он отбивает его бархатным троггом и выигрывает следующий круг, когда его мискунн бьет моего энту.

Вероятно, почувствовав запах приближающейся победы, он бросает думквила, которого я бью своим хьюлингом, прежде чем я выкладываю молтенмау, зная, что в колоде не осталось ничего, чем он мог бы меня побить.

– Ты проиграл. – Я наполняю бокал и откидываюсь в кресле, делая большой глоток. Бренди огнем прокатывается по моему горлу, а следующий вдох вырывается из меня с шипением сквозь стиснутые зубы. – Я оставляю за собой право на услугу. Воспользуюсь позже.

– Я больше никогда не буду играть с тобой один на один. – Он откидывается на спинку кресла, закидывая руку за голову. – Все кажется не таким ужасным, когда ты обыгрываешь меня и Грима одновременно. – Он бормочет себе под нос какое-то слово, которое вырывает язычок пламени из одного из канделябров. Он перемещается в его руку и вертит огонь между пальцами, словно скользкую змею.

Я поднимаю глаза к потолку, где из бронзовых, черных и красных плиток выложена морда рычащего саберсайта Пахи, Грона. Он постоянно смотрит на нас сверху. Постоянно осуждает мои неблагоразумные поступки – по крайней мере, так говорил Паха, когда узнал, что я трахаюсь с одним из смотрителей вольера после того, как отдала себя Творцам, чтобы избежать будущих Испытаний Тука.

Он считал это неподобающим. Позорным.

Постыдным.

А еще он сказал, что Маха была бы огорчена, узнав, что она умерла, рожая грязную шлюху.

Я же считала это сладкой, приносящей удовольствие местью и решила, что Маха улыбнулась бы мне, погладила по голове и сказала, что я могу трахаться с кем угодно. Или вообще ни с кем, если я этого не хочу. Трудно сказать наверняка, ведь я никогда не встречалась с ней, но она создала меня, и мне нравится думать, что все свои замечательные черты я унаследовала от нее.

И уж точно не от того засранца, который меня зачал.

– Похоже, я отправляюсь в Тень, – бормочу я, делая еще один большой глоток своего напитка, и жидкость прожигает пряный след в моем горле, согревая желудок. – За меня. Хочешь пойти со мной?

– Проклятье, нет.

– Я могу заставить тебя, – мурлычу я, поднимая бокал над головой и закрывая один глаз, чтобы посмотреть на Грона сквозь грани – грозный ублюдок. – Окажи мне услугу, которую я только что выиграла.

– Ты не настолько жестока.

Он прав. Я не такая.

К сожалению.

Вздохнув, я поворачиваю бокал, еще сильнее расчленяя ужасное лицо Грона, вспоминая, как Паха приказывал ему гонять фейри по равнинам, если они чем-то ему не нравились.

Я вздрагиваю.

– Ты не собираешься подождать, пока Эллюин очнется? Заново представиться?

– Еще не решила.

Я не доверяю себе в том, что не наброшусь на нее так же, как на Каана, несмотря на непонимание и замешательство, которые я, несомненно, увижу.

То, что она сделала, во многих отношениях было совершенно непростительно.

Возможно, дневник прольет немного света на ту черную дыру, которую она пробила в моем сердце, когда ушла, не сказав мне ни слова и не оставив даже жалкой записки мужчине, которого якобы любила.