– Убить его, что ли? – сказал он, глядя на кошек, жадно поедающих корм.

Четыре кошки перед ними не выказывали ни малейшей настороженности и спокойно ели то, что он рассыпал. В тот день это был сухой корм.

– Что? – переспросила Ноноко, хотя прекрасно услышала.

– Говорю, давай я убью его, – повторил он, не отрывая взгляда от кошек. И улыбнулся.

– Да, пожалуйста, – тоже улыбнулась Ноноко.

В сумеречном парке не было детей, лишь изредка по дорожке проходили люди с собаками. Холодный ветер пробирал до костей, и Ноноко еще сильнее сжалась, сидя на корточках.

– Может, мне просто кажется… Я, наверное, слишком зациклилась на себе.

– Обычно люди не трогают за щеки и не хватают за руки, – сказал он и высыпал остатки корма в миску.

С лета они подкармливали кошек, и те привыкли к людям. Завидев Ноноко или его, они уже подходили сами, жалобно мяукая.

Первым начал кормить их он.

Однажды после школы, убивая время в этом удаленном от школы парке, Ноноко неожиданно увидела его, своего одноклассника. Он подражал кошачьему «мяу», рассыпáл корм, пытаясь приручить бродячих кошек. Тогда они держались поодаль и лишь настороженно наблюдали. Прошло четыре месяца, и вот теперь все четверо ели без всякой опаски.

– Они такие милые, – сказала Ноноко.

Он помолчал несколько секунд и, не глядя на нее, спросил:

– Ты ведь уже все поняла, да?

«Что именно?» – хотела было отшутиться Ноноко, но тут же передумала. Он, наверное, собрал всю свою смелость, чтобы задать этот вопрос, и уходить от ответа было бы нечестно.

– Наверное… да, – сказала Ноноко уклончиво. Если бы она ошибалась, это ранило бы его непоправимо.

– Поэтому ты и ходишь в этот парк… Чтобы меня остановить, да?

По этим словам Ноноко поняла: она не ошиблась.

Она заметила это еще в первый день, когда увидела его здесь.

Это был вечер сразу после начала летних каникул. Он прятался в тени восточной беседки, присев на корточки. Рассыпая корм и мяукая, он не заметил, как из заднего кармана его джинсов выглядывал конец белой веревки.

Тогда она еще не поняла. Он обернулся, заметил Ноноко, вскочил и резко швырнул корм – будто хотел сделать вид, что вовсе не кормил кошек. Это показалось ей странным. Она нахмурилась. Он заметил ее взгляд, дернулся, схватился за карман – и застыл, осознав, что веревку видно. Он будто впал в отчаяние. Затем, явно паникуя, он затолкал веревку обратно. И тогда Ноноко поняла: он кормит кошек не потому, что любит их. Она почувствовала сильное напряжение в мышцах лица.

Он был любимцем класса. Не самым ярким, но умным, спортивным, всегда спокойным и добрым. Говорили, что многие девочки в него влюблены. И вдруг она мельком увидела его темную сторону. И почему-то почувствовала облегчение: даже тот, кто будто всегда стоит на солнце, имеет свою тень.

– Если честно, мне даже немного полегчало, что ты меня останавливаешь, – сказал он.

Его слова – «немного полегчало» – зазвучали как-то неестественно. Ноноко напряглась: главного он еще не сказал.

– Но все равно… Я не могу это остановить, – вздохнул он и продолжил, но уже жестче: – Скажи… у тебя бывало такое, когда тебя охватывает непреодолимое желание сделать… что-то?

Ноноко знала: в ней нет такой разрушительной силы.

– Наверное, нет.

– А у меня есть.

В его голосе звучала отчаянная потребность выговориться.

– Я все время об этом думаю. Становится невыносимо. Если пытаюсь перестать думать, то голова раскалывается, сердце колотится, дышать трудно, и желание только усиливается. Будто внутри меня живет кто-то другой. Мне до безумия хочется увидеть это. Почувствовать своими руками. Как он будет мучиться? Как поведет себя тело, какое станет лицо? Глаза вылезут? Слюна потечет? Он обмочится, обделается? Его будет трясти? Я, наверное, ненормальный… – закончил свой монолог он.

Ноноко не находила слов. Точнее, она даже не пыталась их искать – понимала, что никакие слова не дотянутся до того импульса, что поселился в нем.

– Бывают же мутации… – сказал он и стал выдергивать сорняки, бросая их прочь. Снова и снова. Хруст рвущихся волокон напоминал предсмертный хрип. – Вся моя семья – мама, папа, старшая сестра – добрые, хорошие люди. Совершенно обычные. Наверное, именно такие семьи и называют счастливыми. Я как будто не подхожу им. Почему же только я сломался? Мы точно одной крови? Если они узнают, какой я на самом деле, они будут в шоке. Особенно мама… Я не хочу, чтобы она знала. Это слишком жестоко. Лучше уж умереть, чем чтобы мама узнала.

– Но если ты умрешь, мама будет горевать, – тихо сказала Ноноко.

– Зато это будет горе, в котором есть спасение, разве нет?

– Не знаю… – честно ответила она, думая: «А если умру я, будет ли мама горевать?»

– Инуи… тебе не страшно со мной?

– Нет. Не страшно.

Даже теперь, зная о его импульсах, она не чувствовала ни страха, ни настороженности.

– Странная ты, – сказал он безразличным тоном, но по его профилю было видно: ему стало легче.

Из четырех кошек две отошли в сторону вылизываться, две исчезли где-то в темноте.

– Моя мама, знаешь… – Он наконец повернулся к Ноноко. – Она из тех, кто живет ради детей. Поэтому я ни за что не хочу ее огорчать. Она у меня… настоящая сильная мама. Печаль ей не идет. Я хочу, чтобы она всегда улыбалась.

Он сказал это и смущенно улыбнулся.