Стюарту Пайперу было не все равно.

Если честно, к прошлому он питал куда более теплое отношение, чем к настоящему. Приходится жить «здесь и сейчас» – он это понимал, ведь настоящее – словно конвейер, безжалостно сбрасывающий тебя в неизведанное будущее, к которому ты не готов. Перспективу можно обрести, лишь оглядываясь назад. И в отличие от настоящего и будущего, если у тебя есть роскошь выбора, ты можешь решить, в каком именно прошлом хочешь оказаться.

У Пайпера такая роскошь была. И этим воскресным вечером он погрузился в прошлое в своей любимой комнате – Скрытом салоне. Здесь не было окон, на всех стенах висели картины. Мягкий свет лился из хрустальных люстр и ламп, почти незаметно подсвечивавших каждое полотно. Пламя камина согревало комнату, и в ней было тепло, словно в материнском лоне. Настоящие свечи в двух канделябрах на столе перед Пайпером дополняли атмосферу, которую он так обожал.

В шестнадцатом веке Европа находилась под духовным владычеством Римско-католической церкви. Религиозные убеждения были вопросом жизни и смерти. Когда Генрих VIII потребовал аннулировать брак с Екатериной Арагонской, не сумевшей подарить ему наследника, папа римский отказал. В ответ Генрих порвал с католичеством, основав англиканскую церковь. После его смерти сын, Эдуард VI, во время своего недолгого правления способствовал дальнейшему превращению Англии в протестантское государство.

Эдуарда сменила сестра Мария, мгновенно развернувшая страну обратно к католичеству. Всех, кто отказывался отречься от протестантизма, сжигали на костре, за что королеву прозвали Кровавой Мэри. Затем ее сестра, Елизавета, желавшая видеть Англию сильной, независимой, с собственной религией, торговлей и внешней политикой, восстановила англиканство. Она объявила государственной изменой само присутствие католических священников на территории страны, а тех, кто им помогал или пособничал, ждали пытки и казнь.

Для поимки проповедников католицизма создали специальные отряды охотников. Тайники, известные как «поповские норы», стали обычным делом. В небольших домах это могли быть просто ниши за каминами, закутки на чердаках или в подвалах. Но в богатых тюдоровских поместьях, подобных тому, что принадлежало Пайперу, за фальшивыми стенами часто скрывались прекрасные комнаты. Как этот салон, спрятанный за потайной дверью в библиотеке.

Кто-то коллекционировал искусство ради инвестиций, кто-то – чтобы похвастаться богатством. Пайпер презирал и тех и других. Картины на стенах его дома появлялись из любви к живописи, многие изображали мир, в котором он мечтал жить. Хотя бы через эти полотна он прикасался к нему, пусть и опосредованно.

В Скрытом салоне он любил проводить вечера. Часто размышлял о тех, кто когда-то прятался здесь. О католических священниках. Изгоях, как и он сам.

С сигарой «Коиба» в одной руке и бокалом изысканного коньяка «Хайн» 1967 года в другой, Пайпер возлежал в малиновом курительном халате на одном из трех вышитых орнаментом подлинных диванов эпохи Людовика XIV, расставленных вокруг столика времен королевы Анны. Картины на стенах, приносившие ему больше радости, чем все остальное в обширной коллекции, окружали его.

Все работы в этой комнате принадлежали кисти французских мастеров эпохи fête galante.

Именно в этих полотнах он находил покой. Они переносили его в то время, когда его лицо еще не было изуродовано, а горечь и ярость не разгорелись. Задолго до того ощущения позора, когда в восемнадцать лет он признался родителям в своей ориентации и они практически отреклись от него. Принять его они так и не смогли.

Картины относились к эпохе, когда царил гедонизм и дозволялось все. Элегантные люди в роскошных нарядах, прекрасные пейзажи. Влюбленные, вечно смотрящие друг другу в глаза, музыканты, самозабвенно отдающиеся игре, обнаженные груди, выставленные напоказ без стыда, – вакхическая и возвышенная жизнь. Мир, где деревья купаются в лучах никогда не заходящего солнца. Где время замерло в неизменной элегантности и joie de vivre[30].

Как в стихах Китса о влюбленных, навеки застывших на греческой вазе, персонажи на картинах жили позолоченной жизнью в позолоченных рамах. Они, думал Пайпер, создавали восхитительную иллюзию, что прошлое было менее мрачным и кровавым, чем настоящее.

В этой комнате, где все было старинным или винтажным, от сигары до часов «Патек Филип», хотя при возрасте в шестьдесят лет они на общем фоне казались современными, о мире за стенами напоминали лишь три мобильных телефона на столе.

Если, конечно, не считать, что и сюда, в святая святых, вторглось чувство гнева.

А Пайпер сегодня был в ярости. Он ненавидел, когда его кидали, а ведь кто-то именно этим и занимался, причем по-крупному. Вместо обычного воскресного ритуала – созерцания картин, изучения персонажей, попыток представить их жизнь и вообразить себя среди них – он уставился на пустое место. Оно находилось на стене цвета оникса. Эту зияющую пустоту сегодня вечером должна была заполнить картина.

«Весна». «Осень». «Зима». Три полотна Жана-Оноре Фрагонара висели здесь, с раздражающим промежутком вместо «Лета». Шедевра, который увел у него из-под носа хитрый выскочка-фальсификатор.

Пайпер сделал глоток коньяка, пыхнул сигарой, чтобы раскурить ее снова, и выпустил серию колец дыма в потолок. Когда он злился, то всегда пускал кольца, чтобы успокоиться. Он наблюдал, как идеальные серо-голубые круги поднимаются и медленно растворяются в воздухе. Затем позволил себе поразмышлять о том, как он приобрел первые три из «Времен года».

Началось с «Осени» и «Зимы».

Их нашли десять лет назад в тайной комнате разрушенного французского замка к западу от Парижа. Владельцы – знатная католическая семья – были обезглавлены во время террора Французской революции после декретов о дехристианизации 1793 года. Франция не церемонилась с историческими зданиями, как Англия, и руины уже готовили к окончательному сносу, когда была сделана эта находка.

К счастью для Пайпера, прораб оказался ничего не понимающим в искусстве жуликом и тихо сплавил две картины местному антиквару за несколько евро. Второй удачей стало то, что антиквар, зная, что картины старые, но не подозревая об их истинной ценности, отнес их искусствоведу. Тот входил в международную сеть Пайпера, постоянно искавшую утерянные шедевры. Эксперт осчастливил антиквара, купив у него полотна за сумму, эквивалентную двадцати тысячам фунтов. Затем перепродал Пайперу, заплатившему сто тысяч за обе.

Пайпер пошел на риск, хотя Роберт Килгор, опираясь на историю картин и собственный опыт, был уверен, что это подлинники. Зная о беспощадности босса и его склонности к насилию, Килгор и сам опасался влезать в подобную авантюру. Пайпер не обрадовался бы, если бы картины оказались работами учеников Фрагонара или менее значимых художников. Но разъярился бы вконец, если бы впоследствии холсты всплыли на аукционе за миллионы.

К счастью для Килгора, последующие попытки установить происхождение картин, при полной анонимности босса, выглядели многообещающе. Два эксперта по Фрагонару составили в 1982 году общепризнанный каталог его работ, включив туда четыре утраченных полотна «Времен года». Их провенанс[31], вплоть до принадлежности семье владельцев замка, был задокументирован вместе с репродукцией каждой картины, созданной в мастерской Фрагонара.

Следующим шагом для подтверждения подлинности полотен стала их передача сэру Джорджу Шоу, восьмидесятилетнему консультанту ведущих аукционов и мировому эксперту по французским мастерам. Шоу взял микроскопические образцы краски с сертифицированного оригинала Фрагонара для сравнения пигментов. Картины прошли тест. Оставался последний этап, о котором Шоу не раз говорил Килгору и благодаря которому ранее были выявлены подделки, казавшиеся безупречными оригиналами, – анализ мазков.

Техника мазка художника уникальна, как почерк. Микроскопия во многих случаях, хотя и не всегда, позволяла определить, наносились ли мазки свободно и вдохновенно или более медленными, кропотливыми движениями в попытке имитировать чужую манеру. Таким же образом, по объяснениям Шоу, выявлялась и подделка почерка.

Шоу объявил оба полотна без сомнения подлинными работами Фрагонара.

Позднее тот же вывод он сделал о картине, находившейся у Чарли Портеуса.

Когда Пайперу донесли, что Портеус тайком показывает эксперту возможный утерянный экземпляр «Времен года», в нем вспыхнул интерес наравне с азартом. Помимо того, что пополнение коллекции обогатило бы его духовно, три из четырех картин серии сулили заведомо бо́льшую прибыль в случае продажи. Но была крупная, почти неразрешимая проблема. Он однажды уже имел дело с Портеусом и, к своему огорчению, прекрасно понимал, что в ближайший миллион лет дилер не захочет с ним связываться.

Кроме себя, винить было некого. Несколько лет назад он подсунул лондонскому дилеру блестящую подделку Тинторетто, заказанную у Дэниела Хегарти. Работа, включая трафареты на обороте и номера лотов прошлых аукционов, где она якобы выставлялась, была безупречна – вплоть до техники мазков, которую Хегарти идеально скопировал.

Однако внезапно оригинал Тинторетто с безупречным провенансом нашелся в Венесуэле среди нацистских трофеев. Портеус потребовал вернуть два миллиона фунтов, но Пайпер послал его подальше.

Портеус понес огромные финансовые потери, его репутация также сильно пострадала. Даже после того, как венесуэльский арт-дилер, обнаруживший оригинал, был застрелен в подземном паркинге, а картина таинственным образом исчезла, о деловых отношениях между Портеусом и Пайпером не могло быть и речи.

Поэтому, узнав, что у Портеуса может быть утерянный Фрагонар из «Времен года», Пайпер не обольщался. Он понимал: дилер не продаст ему картину ни за какие деньги.

Но она должна принадлежать ему.

Оставалось два варианта.

Заплатить огромную сумму через посредника.

Или…

Он выбрал второй вариант, и все сработало. С октября 2015 года «Весна» Фрагонара, принадлежавшая Портеусу, надежно заняла свое место на стене Скрытого салона, слева от ониксового промежутка. В мире искусства бывает очень сложно что-то доказать, поэтому совершенно не важно, кто уж там видел эту картину и высказывал о ней свое мнение. Так или иначе, ее никогда не смогут однозначно связать со смертью Чарли Портеуса.

Пайпер выпустил еще одно кольцо дыма. Великолепное, на его взгляд. Оно закружилось и поплыло к трем Фрагонарам, расширяясь и истончаясь. Осталось одно – заполнить пробел на стене.

Завтра утром, после того как Бобби Килгор преподаст урок этому подонку-копиисту, пробел исчезнет. Это место займет оригинал, который Хегарти передаст ему.

Шедевр заполнит давнюю, мучительную, невыносимую пустоту в жизни Пайпера.

И добавит несколько нулей к его состоянию.