Дэниел Хегарти привел Хорька в гостиную, и Натали подняла голову.

– А, Джимми… – сказала она, вскинув бровь.

Натали была одной из немногих, кто называл его настоящим именем. Хотя она никогда особенно не жаловала приятеля мужа, считая, что тот плохо влияет на Дэниела, ей все же казалось, что «Хорек» – это несколько грубовато.

– Рада тебя видеть. – Однако тон ее голоса и язык тела говорили о другом. – Я выведу собак, а потом пойду спать, – устало сообщила она, вставая с дивана, и с сомнением посмотрела на пакет под мышкой у Хорька. – Ты теперь работаешь в «Ди-эйч-эл»?[15]

– Ха-ха-ха. Дэн решил, что это «Амазон».

– Что ж, – сказала она, нахмурившись, – что бы там ни было, надеюсь, оно не сомнительное.

Хорек покачал головой:

– Не-а, хозяева не знают, что оно исчезло.

Натали бросила на ухмыляющегося мужа предостерегающий взгляд, кликнула собак и спустилась по ступенькам в сад.

Хорек сел за обеденный стол в кухне и начал разворачивать упаковку, пока Хегарти наливал своему гостю колу, а себе – остатки красного вина из бутылки. Усевшись напротив, он заметил, что зубы у Хорька желтые от никотина, ногти, как обычно, обкусаны до мяса, а тыльная сторона обеих рук испещрена пометками шариковой ручкой. Имена, номера телефонов, символы – одни полустертые, другие свежие. Эта привычка появилась у Хорька еще в школьные годы, и с тех пор он не мог от нее избавиться. От него исходил несвежий запах, смешанный с табачным духом.

– Итак? – произнес Дэниел.

Хорек полез в карман:

– Не возражаешь, если я закурю?

– Только на улице.

– Не беспокойся, я пытаюсь бросить, – взгляни-ка лучше на это!

Он извлек из упаковки небольшую картину в богато украшенной раме. Хегарти увидел портрет худого человека с большим носом, неуловимо напоминающего Хорька своим вороватым видом. Персонаж был в малиновом плаще и бархатной шапочке, лицо освещалось прорезающим темноту тонким лучом света.

– «Il Ladro»!

– «Вор»? – рискнул перевести с итальянского Хегарти.

– Очень хорошо, ты не теряешь хватку.

– Ты уверен, что это не автопортрет?

– Ха-ха, может, тебе и сто лет, чтобы вывесить такую табличку, как на твоем доме, но мне уж точно не пятьсот, хотя я и выгляжу не очень! Эта картина по документам была написана итальянским художником Караваджо в тысяча шестьсот пятом году – за пять лет до его смерти. Она находилась в частном владении несколько сотен лет, не раз переходила из рук в руки, а в тысяча девятьсот двадцать седьмом году ее приобрел богатый венский банкир. Он и вся его семья погибли в газовых камерах во время Второй мировой войны.

– Ясно.

– Картина была зарегистрирована как пропавшая, возможно уничтоженная, в «Реестре утерянных произведений искусства». Только это не так: она вместе с несколькими работами Каналетто и множеством других безумно ценных полотен стояла у стены в усадьбе одного абсолютно чокнутого аристократа, недалеко от Беруоша в Восточном Суссексе, – в Беруош-парке.

– Такие раритеты были сложены у стены?

– Ну да, вот тебе и аристократия. Как бы то ни было, там возникла большая проблема с сыростью, поэтому все эти картины переместили в хранилище. На помощь позвали моего приятеля Ларри, эксперта по влагоизоляции. Он заметил эту картину и подумал, что мы можем поступить с ней по-умному.

– В каком смысле?

– Ты сделаешь копию, которую невозможно будет отличить от оригинала. Мы вернем копию, а оригинал оставим себе. Последний проданный Караваджо был оценен в сто семьдесят миллионов долларов!

– Ты что, живешь в гребаной стране грез, Хорек? Как только ты попытаешься выставить это на продажу, тебя раздавят, как таракана.

Хорек расплылся в масленой ухмылке:

– Ничего подобного! Я веду дела с китайским миллиардером, и он просто одержим Караваджо. Он заплатит огромные деньги, которые мы с тобой могли бы разделить, – как ты на это смотришь?

Хегарти нахмурился.

– Ты говорил, что можешь сделать копию практически любой картины, неотличимую от оригинала, так? Ты ведь делал это много раз? – не унимался Хорек.

Хегарти внимательно изучал портрет.

– Ты же гений, приятель. Как думаешь, тебе такое под силу? – продолжил атаку Хорек.

Мастер-копиист осушил свой бокал и подумал, не открыть ли вторую бутылку, но решил не делать этого. Вместо этого он сосредоточился на картине.

– Придется выложить немалую сумму, – наконец сказал он.

– Сколько?

– Дорого обойдется даже холст этого периода – около тысяча шестьсот пятого года. У меня есть приятель-антиквар во Франции, он может достать картины практически любой эпохи. Существует немало старых работ на религиозные сюжеты, и подобную живопись он найдет для меня на аукционах. Вероятно, материал этого периода будет стоить от пяти до десяти тысяч.

– Без проблем, – ответил Хорек. К удивлению Хегарти, он достал из каждого нагрудного кармана толстую пачку перетянутых резинками банкнот по пятьдесят фунтов и положил их на стол. – Здесь двадцать тысяч, должно хватить на самое необходимое, а?

Хегарти взял одну пачку и торопливо пересчитал:

– Настоящие?

– За кого ты меня принимаешь? Я бы никогда не обманул своего старого приятеля. Это от моего клиента в знак его честных намерений.

Хегарти не был уверен, что Хорек понимает значение этих слов, но ничего не сказал.

– Что скажешь?

– Мне нужно время.

– Сколько?

– Ты хочешь получить точную копию? Ту, которую тебе не вернут?

Хорек кивнул:

– Точно так.

– Тогда мне понадобится около двух месяцев.

Хорек поморщился:

– Так долго? Быстрее нельзя?

– Нет, если ты хочешь получить два оригинала Караваджо по цене одного.

Хорек поднял брови:

– И почему же это занимает столько времени?

– Предстоит очень много работы. Сначала нужно найти холст. Как только я получу его, надо будет удалить картину. Затем я покрою холст свинцовой белой краской, что даст двойной эффект: во-первых, это техника, которую использовал Караваджо, во-вторых, так у нас появляется большое преимущество – этот слой блокирует любые рентгеновские лучи. Затем нужно раздобыть волокна из старого фартука, который Караваджо мог носить в тысяча шестьсот пятом году, – у меня есть пара знакомых, один из них в Брайтонском музее, и они могут помочь с этим. Потом понадобится время, чтобы написать картину и вплести в нее несколько старинных волокон. Когда я закончу с этим и удостоверюсь, что правильно передал технику мазков Караваджо, мне нужно будет оставить картину у дровяной печи как минимум на пару недель, чтобы она покрылась кракелюром. Тогда я отнесу ее в дом моего приятеля Билли Кисточки – это еще один копиист, который выкуривает по шестьдесят сигарет в день, – и оставлю там на некоторое время, чтобы она приобрела хорошую патину. После этого надо будет поработать над задником, сымитировать маркировку, которая есть на оригинале. И останется подобрать подходящую раму – это самое простое. – Он пожал плечами.

– Ну хорошо, понятно, подготовительные работы займут некоторое время. М-да… – Хорек замялся, напустил на себя озабоченный вид. – Надо подышать воздухом. – Он встал, вышел через дверь во внутренний дворик и закурил сигарету.

Хегарти еще несколько минут сидел за столом. Он засунул толстую пачку банкнот в карман и снова принялся изучать картину. Это был вызов, хотя он уже копировал Караваджо. Хегарти встал и прошел в мастерскую, где у него была полка с книгами о пигментах, которые использовали старые мастера.

Один из самых простых способов выявить подделку – спектроскопический анализ материалов. Современные масляные краски легко обнаружить таким способом, и, чтобы подделка практически не отличалась от оригинала, Хегарти смешивал краски с оригинальными пигментами, которые использовал бы художник в тот период.

Копиист улыбнулся. С этим Караваджо проблем не будет. И возможно, он принесет неплохой доход.

Как только Дэниел вернулся в гостиную, вошел Хорек, распространяя вокруг табачный аромат:

– Что скажешь, приятель? По рукам?

Хегарти кивнул, чувствуя, как банкноты приятно оттягивают карман:

– Да.