Днём.

И ночью.

В пятидесятиградусную жару и под сплошным тропическим ливнем, в шторм, когда солёная пыль прибоя долетала до тропы, протоптанной в прибрежных скалах, он не спеша, но и не останавливаясь, шагал вокруг острова.

Два часа – круг.

Восемь километров – круг.

Десять тысяч шагов.

Его тяжёлые остроносые полусапожки с самонарастающей металлоорганической подошвой мерно крушили попадавшиеся на пути консервные банки: жестяные, стеклянные, пластмассовые. Маринованные огурцы с хрустом выпрыгивали из стеклянных, пластмассовые лопались пивом и лимонадом, из жестяных, ржавых и новеньких, выдавливалась рыба: ломтиками и целиком, в прованском масле, томатном соусе, собственном соку; в вине, белом и красном; пряного посола. Выплёскивались компоты и джемы, хрустели крабы, бисером рассыпалась чёрная икра. Когда на его пути попадалась большая жестяная банка с жёлтой наклейкой, где-то далеко в подсознании шевелилась мысль: «И почему я до сих пор не ел ананасов? Пусть даже консервированных…» Он наступал на банку (она чавкала сиропом и дольками ананаса) и шёл дальше.

Два часа – круг.

Восемь километров – круг.

Десять тысяч шагов.

В пятидесятиградусную жару, сквозь сплошной тропический ливень.

Днём.

И ночью…

Барт ничком лежал на широкой скалистой площадке, шершавой и тёплой. Уткнувшись носом в гранит, он насыщался теплом, ёрзал по скале, тёрся об неё щекой, чувствуя всей кожей, как испаряется с неё морская вода, а он, наконец, впервые за семь дней по-настоящему обсыхает, и от удовольствия постанывал.

Всё это сон. Дурной сон. С кораблекрушением, одиночеством в океане без пищи и пресной воды. Господи, только бы на острове кто-нибудь жил! Он представил, как встанет и пойдёт в деревню. Как напьётся там кокосового молока. До одурения. Живот раздуется, станет большим и упругим, а он будет его удовлетворённо похлопывать и пить, пить… Только бы на острове кто-нибудь жил!

Барт поднял голову и увидел прямо перед собой, шагах в четырёх-пяти, на краю площадки банку персикового сока. Самую обыкновенную. Жестяную. С синей этикеткой, нарисованными на ней персиками и бокалом с жёлто-рыжим, густым, с мякотью соком. Он не поверил себе. Галлюцинация? Барт замотал головой, но банка не пропала, не растворилась в воздухе, и тогда он поверил в неё, в её реальность, и прямо так, на четвереньках, обдирая коленки, бросился к банке.

Барт почти схватил её, но тут чья-то тень в два прыжка нагнала его, и нога, обутая в остроносый полусапожок, вышибла банку из-под самых рук. Банка ударилась об один уступ, второй, на третьем брызнула соком и дальше, постепенно замедляясь, покатилась по откосу жестяной шелухой. Барт анемичным взглядом проводил её взглядом и только затем поднял голову. Рядом, расставив ноги на ширине плеч, стоял почти голый – лишь в полусапожках да какой-то тряпке на бёдрах – абориген.

Барт сел.

– Зачем ты это сделал? – спросил он.

Туземец не ответил и не шевельнулся. Он стоял неподвижно и, казалось, не дышал. Смуглая кожа отблёскивала металлом, глаза смотрели в одну точку, стеклянно и тускло, а из живота овалом натянутой кожи выпирал прямоугольник эволюционного ящика.

Симбиот… Барт вздрогнул, отодвинулся в сторону и прислонился спиной к скале. Стало муторно, словно он увидел протез на голом изуродованном теле.

Форма, подумал он. Форма. Единственное, что осталось в тебе от человека. Да ещё тень.

– Что ты здесь делаешь, на острове? – снова спросил Барт.

Робот повернул голову и посмотрел на него безразличными стекляшками.

– Охраняю продукцию Объединенной консервной корпорации, – тускло сказал он и указал вниз, в котловину.

– Что? – не понял Барт и посмотрел.

То, что он вначале принял за рябь в глазах, было огромной, фантастической грудой разноцветно-эмалевых консервных банок. Пока он лихорадочно взбирался на скалы – подальше от вдребезги разбитой лодки, от океана, кусочек которого солёной медузой плескался в животе; и когда уже обессилено лежал на каменистой площадке, такой сухой и такой тёплой, – в глазах были только круги, разноцветные и расплывающиеся. Одни круги… Но сейчас, когда зрение восстановилось, расплывшиеся разноцветные пятна оказались не рефракцией в расфокусированных хрусталиках глаз, а реальными консервными банками.

Банки были везде: на скалах и в котловине, в трещинах, на камнях и под камнями, и в двух шагах от Барта, рядом, на площадке, – разбитые, раздавленные и целые; блестящие и ржавые. А над всем этим сине-зелёной метелью кружили миллиарды мух. Они жирели и плодились, катастрофически размножаясь на лучших консервах в мире, и, казалось, их безудержному росту популяции нет предела. Но периодически налетал шквал и уносил тонны этого высококалорийного концентрата в море, далеко-далеко, за многие сотни миль, где обрушивал на рыбьи головы. Манной небесной. А оставшиеся мухи снова жирели и размножались…

Конвейер. Современный биологически автоматизированный конвейер. Отвечающий всем мировым стандартам. Как на образцовой ферме по выращиванию белка.

Барт облизал губы. Сухим, жёстким языком.

– Послушай… – прохрипел он и замолчал.

«Всё это бесполезно», – тоскливо защемило сердце. Он снова облизал губы.

– Послушай… – закашлялся и сквозь кашель просипел: – Дай мне банку сока… Одну. Только одну… Я возьму, ладно?

Симбиот бесстрастно молчал.

– Если ты что… Так я не так… Не просто так… Я заплачу… Ей-богу, заплачу! Хорошо заплачу!

Барт врал. В карманах не было ничего, кроме чудом уцелевшего перочинного ножа, и робот никак не реагировал на просьбы, словно знал об этом. Он неподвижно стоял, подзаряжался, подставив солнцу широкую блестящую спину, и отбрасывал на землю человеческую тень.

Барт осёкся. Стало страшно. Остров, где из людей делают машины вопреки всем конвенциям и международным законам, протянул к нему сухую руку жажды на родной Земле. Среди такого изобилия… Он до боли сжал в кармане перочинный нож. И отпустил. Это не оружие… Отвернувшись, он стал смотреть в котловину. Не думать, только не думать, что сзади в образе симбиота стоит Её Величество Костлявая.

Остров был вулканического происхождения, о чём красноречиво свидетельствовала котловина, усыпанная, как конфетти, консервными банками, – бывший огнедышащий кратер.

Барт сглотнул несуществующую слюну. Здесь летела банка с персиковым соком: об этот уступ, об этот… Он вздрогнул и посмотрел на робота, затем снова на уступ, на котором расплылась клякса персикового сока. Кровь в висках барабанила, руки дрожали.

Спокойно, только спокойно. Успокойся, сказал он себе.

– Ты один на острове?

– Да.

Отлегло.

Не спеши, приказал себе Барт. Обдумай всё хорошенько.

Но это не помогало, тело отказывалось подчиняться, трепетало, как в лихорадке.

Вот так, так и так, решился он, рассчитав все ходы наперёд, и, выбрав банку на самом краешке площадки, бросился к ней. Симбиот опять чуть помедлил, но затем молнией метнулся к обрыву и ударом ноги вышиб банку из-под рук. Ударил мастерски (видимо, неплохо играл в футбол, когда был человеком), резко остановившись на кромке обрыва и подрезав банку так, что она закрутилась вокруг оси.

И тогда Барт легонько, чтобы самому не свалиться, подтолкнул его в спину. Робот дёрнулся назад, но всё же не удержался и, сложившись пополам, завалился в пропасть. При ударе о первый уступ у него отлетела левая рука, но дальше смотреть Барт не стал. Он схватил первую подвернувшуюся под руку консервную банку и воткнул в неё перочинный нож.

Это были консервированные яблоки, залитые тёплым, вязким, безвкусным сиропом. Он пил жадно, не замечая рваных краёв банки, обрезал губы и продолжал глотать сироп по каплям, придерживая яблоки пальцами, даже когда сиропа в банке практически не осталось. Наконец Барт отбросил банку в сторону. Пить хотелось ещё сильнее. Он огляделся и у скалы, в углу, на солнцепёке, увидел треугольную пирамидку с пивом. Обжигая пальцы, он сорвал с неё раскалённую термобалансировочную сеточку (Ничего, – бормотал, дуя на пальцы, – тем холоднее пиво…) и надрезал уголок. Пиво было ледяным, приходилось пить медленно, глотками, и зубы выворачивало с корнями.

Наконец он напился. Блаженно растянулся у края площадки и принялся осматривать котловину. Безразличным умиротворённым взглядом.

Внизу, на осыпи, из-за огромного валуна торчали изуродованные металлические ноги в остроносых полусапожках. Барт посмотрел на свои сбитые, саднящие босые ступни, затем снова вниз, собрал во рту горький от пива ком слюны и сплюнул в котловину.

Было жарко и душно, пот липкой плёнкой обволакивал кожу. Тело охватила ленивая истома, сознание затуманилось полудрёмой, и он погрузился в бессознательное, бесчувственное состояние. И даже не заметил, как над островом появился транспортный контейнер, раскрашенный в цвета огненной саламандры – блестяще-чёрный с оранжевыми пятнами. И только когда тень контейнера на мгновенье накрыла площадку, Барт поднял голову.

Затуманенным сознанием он сразу не понял, что это, но затем сердце ёкнуло, Барт обрадовано вскочил на ноги… И тотчас испытал горькое разочарование – контейнер оказался автоматическим.

Контейнер завис над котловиной, с треском разломился пополам и вывалил из чрева груду консервных банок, которые медленно, поддерживаемые гравиполем, опустились на скалы. А затем контейнер захлопнулся, развернулся и полетел назад.

На всякий случай Барт помахал рукой. Безрезультатно. Покричал вслед. То же самое. Он постоял, подождал, пока контейнер точкой не растворился над горизонтом, и сел. Болели ступни ног.

– Чёртова автоматика! – в сердцах выругался Барт, схватил подвернувшуюся под руку банку и со всей силы швырнул её в котловину. Туда, где подошвами вверх маячили полусапожки.

От симбиота остались только ужасно исковерканное туловище да две ноги, палками торчащие над валуном. Рядом половинкой сахарного арбуза валялась разбитая голова – мелкие розовые кристаллики памяти искрились на солнце. Барт посмотрел и отвернулся. Когда-то это было человеческим мозгом… Он подошёл к симбиоту, стащил с него полусапожки, обулся и присел на валун.

Что-то слишком легко далась победа, подумал он. Слишком легко…

Над валуном торчали покорёженные ноги робота, чуть ниже лежало туловище, а рядом с ним – отпочковавшаяся от живота неповреждённая призма эволюционного ящика. Зло всех зол.

Барт нагнулся, осторожно потрогал призму, взял в руки. Ящик был не тяжёлый, как деревянный брусок, и тёплый.

Усыпили или напоили, подумал он. Или оглушили… Впрочем, последнее вряд ли – проломишь череп, и «сырьё» окажется непригодным. Значит, напоили. Затем ткнули ящик в живот, и, пожалуйста, через полчаса перед вами готовый робот. Запрограммированный, узкоспециализированный. Симбиоз машины и человека. Дёшево и надёжно. И пошла ко всем чертям Парижская конвенция, запрещающая подобное производство, а на электрический стул за применение этой технологии Объединённой консервной корпорации просто наплевать!

Барт тяжело вздохнул и осмотрелся. Его окружало кольцо чёрных, с красноватым отливом, базальтовых скал. Почти как каньон в Нью-Мехико, подумал он и закрыл глаза. Только совсем нет растительности…

«Сзади, под деревом, стояло ветхое бунгало, и он спиной почувствовал, как с тихим скрипом отворилась дверь, и на свет божий, продирая заспанные глаза, выбрался Джимми. Сейчас он подкрадётся к Барту сзади, неожиданно прыгнет на шею, повалит, и они, хохоча, начнут барахтаться в пыли…»

Рядом кто-то стоял. Барт почувствовал его сквозь закрытые веки, поморщился, словно этот кто-то подглядывал в его воспоминание, и открыл глаза.

– Джимми… – вздрогнул он. И тотчас хмелем ударило в голову: – Сынишка!!! Как ты здесь?!

Протянуть руки, крепко обнять его голову, чтобы он уткнулся носом в живот…

Барт вскочил, упустил эволюционный ящик… и Джимми исчез. Как сквозь землю провалился.

Барт ошарашено огляделся. Как – так? Обнять… схватить… прижать к животу…

Прошиб холодный пот. Эволюционный ящик – к животу!

Он попятился. К чёрту всё – и побежал. Поминутно озираясь, вверх, по откосу, а затем, оскальзываясь на уступах, начал лихорадочно взбираться на скалы. Перед глазами стояло веснушчатое лицо его мальчугана, с серыми, радостными бесиками глаз и молочнозубой, без двух передних зубов – сверху и снизу – улыбкой до ушей.

Наконец Барт выбрался на тропинку и упал. Лицом вниз, закрыв глаза, в горячую, ржавую пыль.

– Уйди, уйди, уйди… – скрипя зубами, заклинал он.

Отпустило.

Тогда он перевернулся на спину и несколько раз глубоко вдохнул. Легче не стало. Плохо. Отвратительно. Будто тебя выбросило из бетономешалки. Зудели израненные ноги, шумело в голове, выворачивало внутренности. Краем глаза он посмотрел в котловину: останки симбиота, распростёртые на осыпи, уставились на него голыми пятками. Чёрными как пустота. Как жуть.

«Слишком легко досталась мне победа», – вспомнил он, и его передёрнуло. Представилось, как эволюционный ящик медленно всасывается под рёбра.

На спине лежать было неудобно, давили консервные банки, а одна так вообще острыми краями впивалась под лопатки. Барт поёрзал, не помогло, тогда он привстал и, облокотившись, посмотрел, на чём он лежал. Консервированный горошек, томатный сок, тунец в собственном соку и, наконец, вот она, та самая банка, с острыми краями. Большая жестянка с натуральной чёрной икрой.

Барт усмехнулся. Чего-чего, а чёрную икру ему есть не доводилось. Он взял банку, повертел в руках. На этикетке, прямо над объёмным изображением бутерброда с икрой, мерцающей гаммой плавали слова: «Сделано на Земле. Объединённая консервная корпорация».

Вздохнув, он поставил банку на камень повыше. До сих пор, все эти семь дней, он питался только сырой рыбой, всплывшей на поверхность океана, когда тысячетонная громада корабля, надсадно ревя тормозными двигателями, ухнула в воду и растворилась в пучине – поэтому именно сейчас есть солёную рыбью икру не хотелось.

Кучи, горы, огромные горы консервных банок выбрасываются на остров как отбросы, сваливаются здесь и гниют, разлагаются, служа кормом для назойливых сине-зелёных мух.

Перепроизводство на Земле, в то время как в Пространстве…

Когда они стояли в порту Сигеллы, рабочие станцитовых копей, доведённые до отчаяния единственной низкокалорийной пищей из гранитного бамбука, цингой и кишечной плесенью, подняли консервный бунт, разграбив склады корпорации. На Корсуме-4 старший механик Жолий Ха Грего драл со старателей, измождённых, битых лихорадкой, с осиными талиями от вечного недоедания, полные горсти «слёзок» – каплеобразных бриллиантов – за каждую банку. И был бы механик очень обеспеченным человеком, если бы не лежал сейчас где-то на дне океана, обняв чемодан, полный «слёз».

В Пространстве тысячи людей умирают от голода, как мухи, только потому что Объединённая консервная корпорация не желает снижать цены на свою продукцию, а излишки просто-напросто выбрасывает здесь. И никому до этого нет дела, никто не узнает о «пищевом клондайке», потому что межконтинентальные пассажирские трассы проходят далеко в стороне, а для любопытных одиночек, вроде Барта, поставили пугало, которое легко спихнуть в пропасть, чтобы оно разлетелось вдребезги, кроме, естественно, эволюционного ящика, и ты, конечно же, со своей не иссякающей любознательностью (будь она проклята!) непременно поднимешь его и глубоко (Сократ! Мыслитель!!!) задумаешься, и тогда в твоё сознание явится кто-то особенно дорогой твоему сердцу, будь то сын, мать-старуха, жена, невеста, сиамская кошка или чёрт знает кто там у тебя ещё, и ты вдруг поймёшь, что безумно его любишь, обожаешь до беспамятства, безрассудства, и тебе страшно захочется обнять этого старину, фамильный буфет или обшарпанный родной дом, прижать его, причём обязательно к животу… Ну, а как тело постепенно нальётся металлом, и ты станешь стальным и звенящим, – этого удовольствия ты уже не ощутишь.

Барт сел и внимательно осмотрел котловину. Вот одно выроненное исковерканное пятно, а вот и ещё одно. Если хорошенько, как следует, поискать, то тут можно найти с десяток трупов симбиотов. Это так же верно, как и то, что не всем повезло столкнуть робота в котловину, и где-то близко за скалой, возможно, за этой, с ржавыми потёками, распластался человеческий скелет. Белый, отполированный солнцем и дождями, мухами, он лежит лицом вниз, фалангами пальцев вцепившись в трещину между камней, и хочет пить. И есть. А рядом стоят только несколько новеньких банок. Из последней партии…

Из котловины послышался чей-то крик, Барт вздрогнул и прислушался.

– Па-а-па!

В этот раз крик ударил по ушам, будто кричали совсем рядом.

Барт бросился к обрыву. Внизу, на осыпи, радостно подпрыгивал мальчуган, размахивал руками и звонко кричал.

– Джимми… – с ласковым недоверием прошептал Барт и тут же завопил: – Я сейчас!

Где-то в подсознании рассудок прошептал: «Но…» – и захлебнулся счастливым возбуждением. Галопом скатиться вниз, ребячась, с поддавками побороться, наперегонки сбегать к озеру, нырять, играя в пятнашки до посинения, затем лежать на горячей гальке…

– Сейчас, Джимми! – махнул Барт вниз рукой и, обернувшись, схватил банку с чёрной икрой. – Я только… Я ведь никогда в жизни… – Он осёкся и посмотрел на банку. – Тьфу ты! И надо же…

Банка полетела в сторону, а он начал быстро, прыгая с уступа на уступ, спускаться в котловину. Рискуя свернуть себе шею.

Днём.

И ночью.

В пятидесятиградусную жару и под сплошным тропически ливнем, в шторм, когда солёная пыль прибоя долетала до тропы, протоптанной в прибрежных скалах, он не спеша, но и не останавливаясь, шагал вокруг острова.

Два часа – круг.

Восемь километров – круг.

Десять тысяч шагов.

Тяжёлые остроносые полусапожки с самонарастающей металлоорганической подошвой мерно крушили попадавшиеся на пути консервные банки: жестяные, стеклянные пластмассовые. Томатный сок приглушённо хлюпал из стеклянных, пластмассовые взрывались пивом и молоком, из жестяных, ржавых и новеньких, брызгали консервированные фрукты, чавкала тушёная говядина и свиные фарши, фыркали разноцветные желе. Когда на пути попадалась большая жестяная банка с чёрной этикеткой, где-то в подсознании шевелилась мысль: «А ведь я никогда в жизни не ел чёрной икры…» Он наступал на банку, она стреляла блестящими клейкими горошинами, и он шёл дальше.

Два часа – круг.

Восемь километров – круг.

Десять тысяч шагов.

В пятидесятиградусную жару, сквозь сплошной тропический ливень.

Днём.

И ночью…