С утра стояла пасмурная, слякотная погода, но к полудню похолодало, пошёл снег. Ближе к вечеру снегопад прекратился, однако мороз продолжал крепчать.
Когда я в сумерках походил к дому, пятиэтажка выглядела нежилой. Стёкла на окнах были расписаны морозными узорами, облепленные снегом провода антенн походили на паучью сеть, наброшенную на крышу. Ни в одном окне не горел свет, словно электроэнергию отключили за неуплату. Ничего удивительного в этом районе.
Во дворе было пусто и необычно тихо. Снег на асфальте лежал ровным нетронутым покрывалом, будто стояло раннее утро и из дома ещё никто не выходил. У подъезда, с подоконника второго этажа сорвался ком снега и мягко, как клок шерсти, спланировал на землю.
Я открыл дверь, но войти в подъезд не смог – перчатка намертво приклеилась к ручке. Освободив руку от перчатки, я осмотрел дверную ручку. Какой-то шутник облил её прозрачным, густым клеем. Я осторожно потрогал клей острым ногтем. Клей был вязким, но ни к ногтю, ни к коже не приставал. Тогда я снял вторую перчатку, бросил её в снег и, достав из кармана баллончик с абгезионным составом, обрызгал одежду. В конце концов, не голым же идти?
Перила на лестнице местами были обмазаны клеем, а на ступеньках то здесь, то там валялись клоки бело-серого пуха. И чем выше я поднимался, тем больше пуха встречалось на моём пути. Он был под ногами, на стенах, гирляндами свешивался с потолка, витал в воздухе, но к одежде, обрызганной абгезионным составом, не приставал.
Когда я увидел, что все щели входной двери квартиры Алевтины законопачены пухом, что-то вроде жалости шевельнулось в душе. Но я подавил в себе это чувство. Знал, что так будет…
Дверь моей квартиры тоже была залеплена пухом. Как бритвой, я прошёлся по периметру двери остро оточенными ногтями, и пух медленно осел на пол.
Звонить я не стал. Достал из кармана ключ, провернул в замке и начал тихонько открывать дверь. Дверь поддавалась плохо, тогда я надавил сильнее и почувствовал, как по полу прихожей что-то мягко сдвинулось. Шагнув через порог, я увидел на полу труп.
Он лежал навзничь с широко открытым в немом крике ртом и стеклянными глазами смотрел в никуда. Реденькие усики на верхней губе топорщились, но им уже никогда не суждено было двигаться. И тогда я узнал его. Ошибся я при первой встрече – ничего общего у него с пауком-сенокосцем не было. Типичный представитель короткоусых мух. Brachycere. Мог бы сразу догадаться по его пристрастию к тухлой ветчине.
Из проходной комнаты, сквозь лохмы свисающего с потолка пуха, пробивался свет настольной лампы. Чтобы не выдавать себя раньше времени, я сунул руки в карманы куртки и, раздвигая паутину локтями, направился на свет.
Пол в комнате был густо устелен пухом, он свешивался с потолка, со стен, но, надо отдать должное, во всём чувствовался анормальный порядок, создававший уют тёплого гнёздышка.
Она сидела на диване у настольной лампы и четырьмя руками, как богиня Кали, быстро вязала свитер. Обтягивающее чёрное трико подчёркивало большой круглый живот, как будто она была на девятом месяце беременности.
– Я ждала тебя, – сказала она с улыбкой, и я впервые услышал её голос. Густой, обволакивающий, как сироп. – Видишь, свитер тебе вяжу, мушка моя.
Чёрные глаза смотрели на меня равнодушно, губы разошлись в стороны хелицерами, открывая узкую пасть с копошащимися педипальпами.
– При первой нашей встрече, – спокойно парировал я, – я принял тебя за дрозофилу. Виноват, ошибся. Но и ты ошиблась. Я – не мушка!
Больше таиться не имело смысла. Я вынул руки из карманов и шагнул к дивану. Куртка на спине лопнула по шву, и в прореху высунулось осиное жало.