Неделю я, не отрываясь от компьютера, работал над диссертацией. Вымотался до такой степени, что смотреть на дисплей не мог – по ночам снился. Так далее продолжаться не могло, и я решил устроить выходной – прогуляться на свежем воздухе, а заодно проведать постояльцев.

Утро выдалось ясным и безветренным. Первые заморозки посеребрили траву на газонах и опавшую листву, поэтому, когда я подходил к дому, изморозь на проводах, антеннах и балконных перилах представлялась мне блестящей на солнце паутиной.

По двору мне навстречу шла грузная женщина в пуховом платке. Шла медленно, тяжело ступая, и только когда мы поравнялись, я с удивлением узнал соседку.

– Алевтина Васильевна! – изумился я. – Что с вами?

Она приостановилась, подслеповато заморгала и, как показалось, с трудом узнала меня. Лицо у неё было бледным, и впервые я не увидел на нём улыбки.

– Да вот… Приболела… – прерывая речь неровным астматическим дыханием, выдохнула она. – Морозит меня… Грипп, наверное…

– Рановато для гриппа, ещё не сезон, – заметил я.

– Да разве он… нас спрашивает… сезон или не сезон?.. – попыталась пошутить Алевтина Васильевна, но даже вымученной улыбки у неё не получилось.

– Болеть болеете, но о себе не забываете, прихорашиваетесь, – попробовал я комплиментом поднять ей настроение.

– Это… в каком смысле? – не поняла соседка.

– Платок у вас новый, красивый. Дорогой, наверное?

– Нет… – Она всё-таки улыбнулась, и на щеках обозначился болезненный румянец. – По дешёвке… у новых соседей… купила… Они на рынке… вязаными вещами… торгуют…

– Вот видите, а вам соседи поначалу не понравились.

– Да уж… – тяжело вздохнула она.

– Всего вам доброго, – начал я раскланиваться. – Выздоравливайте.

– Спасибо…

Поднимаясь на крыльцо, я оглянулся и посмотрел вслед медленно удаляющейся соседке. И снова стало её жаль.

На первый звонок в дверь никто не откликнулся, и я позвонил ещё.

– Кто там? – спросил из-за двери мужской голос.

– Хозяин.

Дверь приоткрылась, и в щель выглянул постоялец. Бегающие глазки прошлись по мне настороженным взглядом. Губы у него лоснились, он непрерывно жевал.

– Здравствуйте, – сказал я.

Он молча кивнул, но открывать дверь шире не собирался.

– Решил снять показания счётчиков, – сказал я, не дожидаясь вопроса, зачем пришёл.

Продолжая жевать, он недоверчиво покрутил головой, но дверь всё-таки распахнул. Одет он был по-домашнему – в затрапезные спортивные брюки и шерстяную рубашку с распахнутым высоким воротом.

– Заходите… – буркнул он и быстрым шагом направился на кухню.

Я последовал за ним, мельком заглянув в проходную комнату. На столе, стульях, диване были разложены шерстяные свитера, джемперы, платки, шали, шарфы. Торговлю супружеская пара вела весьма активную.

Когда я вошёл на кухню, он уже сидел за столом, на котором стояла огромная тарелка с нарезанной крупными кусками обветренной ветчиной.

– Позавтракать не желаете? – предложил он, схватил рукой из тарелки ломоть и целиком запихнул в рот. – Присоединяйтесь.

– Благодарю, но я завтракал.

– Как хотите, – пробормотал он набитым ртом и отправил в него следующий кусок.

То ли он был спросонья, то ли много работал, но мне показалось, что за прошедшую неделю спеси и наглости в нём поубавилось. Лицо побледнело, реденькие усы обвисли, под глазами залегли тёмные круги, и он постоянно подёргивал головой, будто высокий шерстяной ворот тёр шею. Я пригляделся, и увидел на шее специфические кровоподтёки. Понятное дело – молодая жена, страстная, наверное…

– Кстати, – сказал он, не переставая жевать, – моя жена неплохо вяжет. Хотите свитер? Она снимет мерку.

Я резко обернулся и увидел её в дверях комнаты с сантиметром в руках. На ней было обтягивающее чёрное трико, подчёркивающее округлившийся животик.

– Спасибо, нет, – отрицательно покачал я головой и показал руки в перчатках. – У меня аллергия на шерсть.

Она посмотрела на меня чёрными, ничего не выражающими глазами и молча скрылась в комнате.

– Дело ваше… – равнодушно заметил он.

Я сверил показания счётчиков. Газом они не пользовались, водой и электричеством совсем чуть-чуть. Очень выгодные постояльцы. То, что мне нужно.

Тем временем он доел, открыл холодильник и достал точно такую же тарелку с точно такой же обветренной ветчиной.

– Вы уверены, что не хотите есть? – спросил он, отправляя в рот очередной кусок.

– Уверен, – твёрдо сказал я.

Холодильник был отключён, и оттуда пахнуло тухлым мясом. Ну и скареды же мои постояльцы! Пусть лучше продукты испортятся, чем жечь электричество. Впрочем, это не моё дело.

– Нормально устроились? – спросил я. – Претензий ко мне нет?

– Какие могут быть претензии? – пробурчал он, продолжая усиленно насыщаться. Вилкой он не пользовался, и пальцы лоснились от жира. – Всё путём…

– Тогда всего доброго, – кивнул я и направился к двери.

Он проводил меня и, ничего не сказав на прощание, захлопнул дверь. Ну что с них возьмёшь? Не у всех высшее образование, и не все имеют представление о бонтоне. Какова квартира, таковы и постояльцы.

На скамейке у крыльца сидел старик Макарыч с первого этажа. На нём была новая вязаная куртка и такая же шапочка, в руке он сжимал две увядшие гвоздики. Откуда у него новая куртка и шапочка не стоило даже интересоваться. И так ясно.

– Доброе утро, Макарыч! – поздоровался я.

Он посмотрел на меня, узнал.

– А, наука! Здравствуй.

– Что случилось? – указал я глазами на гвоздики.

Макарыч тяжело вздохнул.

– Ильинична из третьего подъезда преставилась. Сегодня хороним.

– Сколько ей было?

– Шестьдесят семь. Молодая ещё… Три дня назад по двору бегала, как живчик, а тут… Зачахла и как свечка угасла…

Я сочувственно покивал.

– Ты бы сколько-нибудь на похороны дал, а, наука? Мы все тут, кто сколько смог…

– Земля ей пухом… – сказал я, дал сто рублей, кивнул на прощанье и пошёл восвояси.

Ярко светило солнце, иней на траве уже растаял, и в воздухе то и дело серебристыми блёстками мерцали тоненькие паутинки. Кто-то умирал, а кто-то только начинал жить. C'est la vie, c'est la mort…[4]