В гастрономе напротив дома писателя я взял не только хлеб. Вспомнив, что Валентин Сергеевич со вчерашнего утра дома не был, нагрузил разнообразными деликатесами два огромных пластиковых пакета и направился к нему.

– Ну что вы, зачем? – смутился с порога Валентин Сергеевич. – Продукты у меня есть, весь холодильник забит.

– Когда же вы успели? – удивился я.

– Ранним утром, когда от вас возвращался. Магазины-то теперь на ночь не закрываются. Хлеба только забыл взять… Да что мы на пороге стоим? Проходите.

Я вошёл, поставил пакеты на столик в прихожей.

– Что-то кота не вижу… – сказал, оглядываясь. – Я гриль взял, неужели Пацан нюх потерял?

– Его сейчас из пушки не разбудишь и ничем не приманишь, – рассмеялся Валентин Сергеевич. – Я тоже гриль взял, так он объелся и теперь на лоджии дрыхнет. Проходите в кабинет, а я чего-нибудь на скорую руку приготовлю.

Он подхватил пакеты и скрылся на кухне.

– Мне ничего не надо! – крикнул я вдогонку. – Недавно обедал, сыт.

– Да? – донеслось из кухни. – В общем, я тоже…

Я вошёл в кабинет. Шторы на окне были раздвинуты, окно распахнуто, письменный стол с дисплеем компьютера сдвинут в угол, а у окна стояла тренога с сорокакратной подзорной трубой. Вначале я подумал, что писатель в подзорную трубу подглядывает за соседями, но когда подошёл к окну и выглянул, то не увидел поблизости ни одного жилого дома. Напротив стояло трёхэтажное здание школы, а далёкие жилые дома заслоняли густые ветки голых пирамидальных тополей. Отнюдь не ради плотских удовольствий приобрёл оптику писатель.

– Не хотите есть – ваше дело, но по рюмочке, надеюсь, не откажетесь, – сказал Валентин Сергеевич, входя в комнату с подносом, на котором стояла начатая бутылка коньяка, две рюмки и блюдечко с нарезанным лимоном.

– К сожалению, откажусь, – развёл я руками. – За рулём.

– Да что вы такое говорите? – лукаво усмехнулся он. – Позавчера тоже вроде бы за рулём были, и сколько мы тогда употребили? А я предлагаю всего по рюмочке, глядите, какие ма-ахонькие.

– Позавчера никто не напускал за окном розового тумана, – вздохнул я. – А теперь мне в автосервисе вмонтировали в машину анализатор паров алкоголя. Выпью вашу махонькую рюмочку, и машина никуда не поедет.

– Вы что – серьёзно? – изумился Валентин Сергеевич.

– А как вы думаете?

Он оценивающе заглянул мне в глаза, сочувственно покивал.

– Жаль… – протянул. – Придётся одному… Хотя обычно один не пью, только на похмелье… Но сейчас мне надо.

Он налил рюмку, выпил, поморщился, закусил лимоном.

– Кстати, вы мне по сотовому звонили?

– Да.

– А в другой город звонить не пробовали?

– Зачем? У меня знакомые только в Холмовске.

– Зачем в другой город звонить?! Связь проверить! Может быть, это единственный способ связаться с внешним миром. Я по своему телефону пробовал – полная тишина. Но это же кабельная связь, а у вас всё-таки спутниковая, за пределами купола. Давайте попробуем?

– Попробуйте, – предложил я, протягивая ему сотовый телефон.

Вначале Бескровный попробовал набрать номер знакомого коллеги в Москве, затем в Петербурге, но ничего не получилось.

– Странно… – пробормотал он. – Спутниковая связь внутри города работает, а за его пределами – нет.

– Телевидение, как мы вчера убедились, тоже работает, и Интернет есть, – сказал я. – Но в каком виде… Кстати, а вы уверены, что сотовая и спутниковая связь – одно и то же?

– А вы?

– Не знаю, потому и спрашиваю, – пожал я плечами.

Бескровный смущённо улыбнулся.

– Честно скажу, – доверительно сообщил, – и я не знаю.

Мы невесело рассмеялись.

– Хотите, покажу ещё одну странность? – предложил он.

– Валяйте… – махнул я рукой. – Одной больше, одной меньше… Кругом сплошные странности. Вот если бы что-нибудь естественное…

– Естественное – это коньяк! – изрёк Валентин Сергеевич и, хитровато прищурившись, посмотрел на меня.

– Нет уж, увольте.

Валентин Сергеевич рассмеялся, затем подошёл к подзорной трубе, направил её куда-то вверх, настроил и подозвал меня.

– Смотрите.

Я посмотрел. Зеленоватое небо, розоватое облачко… Ничего необычного, если не считать цвета неба.

– Ну и что?

– Плохо смотрите. Видите радужную полоску, пересекающую облако?

– Вижу.

– Это купол. Так вот, облака сквозь купол проходят беспрепятственно!

– Да, действительно… – согласился я, пронаблюдав секунд пятнадцать за облаком и увидев, как смещается по нему радужная полоска. – И что из этого следует?

– Очень любопытное заключение. Сейчас я направил трубу повыше, это облако где-то в километре над землёй, а опустив трубу пониже, видел, как какая-то птица бьётся о купол, словно муха о стекло. Значит, либо купол на достаточно большой высоте проницаем, либо он непроницаем только для живых существ.

– А также для радиоволн, – добавил я со скепсисом. – Насчёт только живых существ вы глубоко ошибаетесь. Собственными глазами видел, как джип «проник» сквозь купол. Чуть ли не всмятку. Да и мои «жигули» тоже…

Писатель задумался.

– Наверное, вы правы, – наконец согласился он. – Дело, скорее всего, в другом. В избирательной проницаемости…

– А не один ли вам чёрт, какая у купола проницаемость? – поморщился я.

– Не один, – категорически не согласился Валентин Сергеевич. – Хочется иметь связь с внешним миром, знать, что там думают о холмовском феномене, что собираются предпринять.

– Что собираются предпринять… – рефреном протянул я, отошёл от подзорной трубы, сел в кресло. – Помнится, Валентин Сергеевич, совсем недавно в этой комнате вы мне рассказывали о цивилизациях с более высоким уровнем развития и о муравейнике… Как по-вашему, что могут предпринять муравьи против бетонного дота? Боюсь, что именно так выглядит купол по отношению ко всей мощи человеческой цивилизации.

Валентин Сергеевич сел в кресло напротив, налил себе очередную порцию коньяку, выпил и принялся вертеть пустую рюмку в руке.

– Похоже, мне алкоголь противопоказан… – раздумчиво проговорил он. – Тормозит мышление… Уели вы меня моими собственными сентенциями. И всё же попытаюсь возразить. Само наличие купола говорит о том, что нас намеренно отделили от всего мира. Изменённые телевизионные программы, отсутствие многих сайтов в Интернете, отсутствие телефонной связи красноречиво свидетельствуют о практически полной изоляции Холмовска от информационного поля человечества. Это, во-первых. Во-вторых, по всем телевизионным каналам нам преподносятся только высокохудожественные фильмы и познавательные программы; в Интернете, в основном, оставлены научные сайты. О чём это говорит? Зачем создана информационная блокада, и какую цель она преследует? Всё очень просто – чтобы внедрить в массы какую-либо идеологию, внушить обществу определённую мораль, требуется время на тотальное воспитание или оболванивание (в зависимости от точки зрения стороннего наблюдателя). Разрушить же мораль гораздо проще. Соотношение в затратах по времени и капиталовложениям приблизительно такое же, как на строительство здания и на его разрушение. Неважно при этом, что вы строите – прекрасный собор Василия Блаженного или ужасный дворец царя Ирода – на их возведение требуются годы, а разрушаются они практически в одно мгновение. Главное, знать, под какие опоры заложить фугас, или каких именно информационных червячков запустить в души людей. Именно потому, что ломать – не строить, и создана информационная блокада.

– Ну, вы и наплели! – фыркнул я. – Похоже, вам алкоголь, действительно, противопоказан. Теперь уже я вас ловлю на антропоцентризме. С чего это вы вдруг решили, что вам удастся подорвать моральный уровень «новообращённых самаритян», который, кстати, внедрялся в их сознание не годами, а в одно мгновение? Имел я примерно час назад беседу с бывшей проституткой и её сутенёром, и вы даже себе представить не можете, как изменилось их мировоззрение. Вас интересует моё мнение по этому вопросу?

– Ну-ну? – высоко поднял брови Валентин Сергеевич.

– Так вот, насколько я понял, к своему прошлому они относятся как к младенческому недомыслию. Приблизительно как… – Я замялся, подыскивая более точное сравнение. – Например, вы же не станете мочиться в летний полдень на многолюдной площади, как это может себе позволить двухлетний ребёнок? Недопустимость подобного поведения прочно записана в вашем сознании, и вы никогда такого не сделаете ни при каких обстоятельствах. Какого бы «информационного червячка» в вашу душу ни запустили. Но это элементарная моральная истина. В сознании же «новообращённых самаритян» на таком, почти физиологическом уровне, записаны столь высокоморальные критерии, что многие из них мы даже приблизительно не понимаем.

– Это какие же именно? – удивился писатель.

– Какие? – переспросил я и вдруг осознал, что понятия не имею об их моральных критериях. Но затем вспомнил разговор с Верунчиком двухдневной давности и понял, о каких истинах говорил, основываясь исключительно на подсознании.

– Например, бескорыстие.

– Да что вы такое говорите?.. – скривил губы писатель. – Прямо-таки и не имеем понятия о бескорыстии…

– Не имеем! – твёрдо сказал я и почти слово в слово повторил высказывание Верунчика: – Слово такое слышали, но с его проявлением никогда не сталкивались.

В этот раз Валентин Сергеевич ничего не ответил. Сидел, задумчиво вертя в руке рюмку и глядя перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом.

– Не совсем с вами согласен, – наконец тихо, будто разговаривая сам с собой, сказал он, – но пищу для размышлений я получил… Пожалуй, кое в чём вы правы… Одним психологическим воздействием такую метаморфозу с людьми не объяснишь. Здесь не обошлось и без физиологической перестройки организма. Мозга, нервной системы… Быть может, и каких-то иных внутренних органов.

На это у меня не нашлось что возразить. Предпосылки, из которых он сделал своё заключение, были мне непонятны. Я встал, подошёл к окну.

За окном было почти по-летнему тепло, и почки на деревьях лопались чуть ли ни на глазах. Ничего необычного я не видел, разве что машин на улице стало меньше, как и прохожих на тротуарах. В школьном дворе на спортивной площадке подростки лет по пятнадцати играли в баскетбол. Обыкновенные мальчишки, а не вундеркинды из кегельбана, – их броски по кольцу редко достигали цели. Занятий в школе сегодня не было, но за окнами то и дело мелькали рабочие в уже привычных оранжевых комбинезонах. Как понимаю, здание школы перестраивали «согласно цивилизованным нормам». Что делали внутри рабочие, из-за мутных стёкол разобрать не удавалось, но затем я увидел такое, отчего мурашки побежали по спине. Стёкла вдруг начали светлеть, окна расширяться, поглощая собой стены, крашенные белой краской деревянные рамы растворялись в стёклах, как сахар в воде.

Я недоверчиво помотал головой, пытаясь избавиться от зрительной галлюцинации, но это не помогло.

– Материальная трансформация, – со вздохом сказал Валентин Сергеевич. Он тоже подошёл к окну и стоял рядом, держа в руке рюмку с коньяком. – Писал о таком, фантазировал, но никогда не думал, что сподоблюсь самолично наблюдать. Не верил в возможность подобных трансформаций: одно дело игры разума на бумаге, и совсем другое – законы природы.

Он выпил коньяк, цокнул языком.

– Самое горькое для меня во всём происходящем, – доверительно сказал он, – это то, что моя писанина в этом мире никому не нужна. Знаете, когда мы позавчера разговаривали, я немножко бравировал. Да, жил на нищенские гонорары, да, экономил на всём, даже на хлебе… Но утешало понимание – меня читают. Кому-то интересно… И было ещё одно – при встречах с читателями душу грело превосходство собственного интеллекта. Это, знаете ли, приятно… А! – Он махнул рукой. – А что теперь? Перед вашим приходом я вышел на лоджию и услышал разговор за перегородкой – соседи у меня: сантехник и дворничиха, муж и жена. О чём, как вы думаете, они говорили? Зачитывали вслух выдержки из какой-то научной статьи по теоретической физике и, смеясь, комментировали некоторые положения. С их точки зрения наше представление о мироздании не менее дремуче, чем средневековая теория о геоцентрической системе мира. Причём ошибочные базовые условия, как в средневековой «небесной механике», так и в современной теоретической физике, практически идентичны: если в первом случае незыблемым является положение о небесном своде как двухмерном пространстве, то в теоретической физике само собой разумеющимся считается, что пространство сугубо трёхмерное и никакое другое. При этом такой физической величины как пространство в современной физике нет, в то время как в математике линия – одномерное пространство, площадь – двухмерное, объём – трёхмерное. Зато есть такая физическая величина как время, хотя в природе времени, в смысле некоего потока, нет. Вы себе можете представить такое, что времени нет? Смешно, не правда ли?

Я посмотрел на Валентина Сергеевича широко раскрытыми глазами. Смешно писателю не было, рот кривился в горькой усмешке, губы подрагивали.

– Чушь, по-моему, – осторожно заметил я. – Тогда выходит, что нет никакого пространственно-временного континуума?

Он неопределённо передёрнул плечами.

– Многое бы дал за то, чтобы это на самом деле оказалось чушью, но, увы… То, что мы сейчас наблюдаем, – он кивнул в сторону школы, – является ярчайшим подтверждением, что чушь – не комментарии бывших сантехника и дворничихи, а наши представления о мироздании.

Он мотнул головой, словно стараясь отряхнуться от наваждения.

– А давайте-ка выпьем, – с излишней бравадой заявил он. – Что ещё остаётся, когда наш интеллект, по сравнению с «новообращёнными самаритянами», находится на детском уровне? Горько и тоскливо ощущать себя невеждой…

– Спасибо, не буду, – в очередной раз отказался я.

– А я – буду! – Валентин Сергеевич нетвёрдым шагом направился к журнальному столику, где стояла бутылка коньяка. – Ох, и напьюсь сегодня… Похлеще, чем вчера!

Я бросил взгляд в сторону школы, но тут же поспешно отвёл глаза и отступил в глубь комнаты. Материальная трансформация здания ускорилась до такой степени, что напоминала изменение конфигурации пространства в виртуальной реальности. Захватывает дух, когда видишь такое на дисплее, но в настоящей реальности я испытал нечто вроде ужаса. Отвернувшись, я глубоко вдохнул, медленно выдохнул. Душевное равновесие более-менее восстановилось.

– Валентин Сергеевич, у вас есть палатка? – спросил я севшим голосом.

– Есть, – ответил он, не поднимая головы. Писатель сидел в кресле и был занят очень важным делом – наполнял очередную рюмку. – А зачем она вам?

– Хочу уехать из города. Из-под купола, конечно, выбраться не получится, но и здесь находиться больше не хочу. Поставлю где-нибудь на берегу Лузьмы палатку и буду там жить. Тошно мне в городе… Вы видели их глаза? Муторно ощущать со всех сторон сочувствующие взгляды.

– Насчёт глаз вы правы. Давит их интеллект, ох и давит… – Валентин Сергеевич опрокинул рюмку, и его передёрнуло, будто выпил не отборный коньяк, а забористый самогон. – Не возражаете, если составлю вам компанию?

– Нет.

– Тогда зачем жить в палатке? Ночи ещё холодные, а у меня дача в заречье. До писательских дач в Переделкино ей далеко, но крыша над головой будет. И печурка там есть.