Каким-то чудом он выбросился из переполненного автобуса – и побежал.

– Помаду стёр!.. – ещё звенело в ушах.

– А губёнки не развешивай!.. – злобно отругивался он на бегу, хотя от автобусной остановки его уже отделяло добрых полквартала. – В такси вон садись, с помадой!..

Лавируя между шарахающимися прохожими, он достиг угла, понял, что всё равно не успевает, метнулся в арку. Контора располагалась на первом этаже, это многое упрощало. Добежав до родных окон, поднырнул под одним, под другим… Выпрямился у третьего.

Свой брат сотрудник поднял голову, всмотрелся. Отчаянно гримасничая, вновь прибывший припал к стеклу, объясняя на пальцах: открой! Сотрудник встал, отворил створку и, равнодушно предупредив, что это будет стоить полбутылки креплёного, помог перелезть через подоконник.

– Ждут? – отряхивая колено, спросил вновь прибывший.

– В полном составе, – подтвердил сотрудник. – И Зоха с ними.

Вновь прибывший расстроился окончательно.

– Вот сучка! – пожаловался он. – Копает и копает! Так и норовит под сокращение подвести… Сюда не заглядывали?

– Да нет вроде…

– Ага… – сказал вновь прибывший и вышел в коридор. Бесшумно ступая, подобрался к тёмному, крохотному холлу, заглянул… Глазам его предстали три напряжённых затылка: два мужских и один женский. Трое неотрывно смотрели в проём входной двери.

За их спинами он незаметно проскользнул в туалет, где тут же с грохотом спустил воду в унитазе и, напевая что-то бравурное, принялся шумно мыть руки.

Когда вышел, его уже дырявили три пары глаз. Бледная от бешенства Зоха стояла, уронив руки, причём в правой у неё был плотный листок бумаги, разбитый на две графы: «ФИО» и «Опоздание в минутах».

– Где вы были? – с ненавистью спросила она.

Он удивлённо хмыкнул и оглянулся на дверь туалета.

– В сортире, – любезно сообщил он. – Здравствуйте, Зоя Егоровна…

– Когда вы явились на работу?

– Довольно рано, – сказал он, с удовольствием её разглядывая. – Вас, во всяком случае, здесь ещё не стояло…

– Ваш кабинет был закрыт! – крикнула Зоха.

– Ну разумеется, закрыт, – с достоинством ответил он. – Я был в кабинете напротив. Если не верите, можете спросить…

Зоха пошла пятнами, круто повернулась и выскочила из холла.

– Ну ты артист… – скорее одобрительно, нежели с осуждением молвил один из мужчин.

Отперев кабинет, он достал работу из сейфа и, разложив на столе, принялся с ликованием вспоминать всю сцену и какая морда была у Зохи. Потом зацокали каблуки и пухлая рука в кольцах положила перед ним кипу белой шершавой бумаги.

– Что это? – спросил он с отвращением.

– Срочно, – выговорили накрашенные губы.

– Но я же!.. – взревел он, раскинув руки и как бы желая обнять два пустых стола, владелицы которых пребывали в декретном отпуске.

Подведённые глаза на секунду припадочно закатились – и это должно было означать, что заказ спущен сверху.

Оставшись один, он некоторое время сидел, багровея, затем треснул ладонью по столу и, непочтительно ухватив кипу белой шершавой бумаги, направился к главному.

– А-а, сам явился? – зловеще приветствовал его главный. – Ну расскажи-расскажи, поделись, как это у тебя нос с гробинкой чуть не проскочил…

– Нос?..

– С гробинкой.

– Не может быть! – хрипло сказал он.

– Ну вот, не может! – уже нервничая, возразил главный. – Ты лучше цензору спасибо скажи – цензор на последней читке поймал. С гробинкой, надо же! Был бы жив дедушка Сталин – он бы тебе показал гробинку…

– Я проверю! – с ненавистью выговорил он и вылетел из кабинета.

Ворвавшись к себе, дрожащими руками вынул из сейфа корректуру и, исправив впопыхах «гробинку» на «гробикну», с бьющимся сердцем сел за стол.

Потом дверь открылась и вошла машинистка. Не говоря ни слова, взяла лежащий на столе ключ и заперла кабинет изнутри. «С ума сошла!..» – перетрусив, подумал он.

Поднялся навстречу, но, как выяснилось, намерения машинистки были им поняты в корне неправильно: приблизившись, она первым долгом влепила ему пощёчину. Он моргнул и влепил в ответ. Машинистка упала на стул и приглушённо зарыдала.

– В чём дело? – процедил он.

Оказалось, в помаде.

– Дура ты! – рявкнул он как можно тише. – Это ко мне в автобусе какая-то овца прислонилась!..

– В ав… В ав… – Она подняла на него безумные сухие глаза с нерастёкшейся тушью и снова зашлась в рыданиях. Потом вдруг потребовала, чтобы он немедленно овладел ею на одном из свободных столов. Но тут, к счастью, в дверь постучали, и машинистку удалось спешно спровадить через окно – благо, первый этаж.

Стук в дверь был тих, но настойчив. Это явился напомнить об утреннем благодеянии свой брат сотрудник. Они сходили на уголок и, безбожно переплатив знакомому грузчику за бутылку креплёной отравы, распили её в скверике.

Движения замедлились, реакция притупилась, и, вернувшись с обеда, он нечаянно придремал в одиночестве над кипой шершавых листов. За час до окончания рабочего дня, вздрогнув, проснулся и в ужасе пробросил, не читая, страниц двадцать, пропустив таким образом семь грубейших ошибок, причём две из них – с политическим подтекстом.

По дороге домой забрёл в гастроном – купить пельменей. В очереди его обозвали пенсом и алкоголиком, хотя не так уж от него и пахло, а до пенсионного возраста ему оставалось ещё лет пятнадцать.

На улице сеялся мелкий дождь, от которого, говорят, лысеют, и, прикрыв намечающуюся проплешину целлофановым пакетом с пельменями, он зачвакал по грязному асфальту к дому.

Возле телефонной будки с полуоторванной дверью что-то кольнуло в сердце – и мир остановился: дождь завис в воздухе, машины словно прикипели к шоссе, поскользнувшийся алкаш застыл враскорячку…

– Вот и всё, – как бы извиняясь, произнес кто-то сзади.

Уже догадываясь со страхом, что всё это значит, он обернулся на голос. В каких-нибудь трёх шагах от него на грязном асфальте стоял некто одетый в белое, высокий и, кажется, крылатый.

– Что?.. Уже?..

– Да, – печально и просто ответил тот. – Уже…

Они стояли лицом к лицу посреди застывшего и как бы нарисованного мира.

– И… что теперь?

Не выдержав его вопросительного взгляда, незнакомец отвёл глаза.

– Знаете… – сказал он, и лицо его стало несчастным. – Как-то неладно всё у вас сложилось… До двадцати лет что-то ещё проглядывало: какие-то порывы, какой-то поиск истины… А вот дальше… – Он замолчал, тоскливо глядя на застывшего враскорячку алкаша.

– Но ведь… мучился же!..

– Да, – подтвердил незнакомец, но как-то неуверенно. – Да, конечно… Я постараюсь, чтобы там на это обратили особое внимание… – Он поднял скорбные глаза и беспомощно развёл руками. – Ну что ж, пойдёмте…

И они двинулись по улице, которая вдруг начала круто загибаться вверх, к небу. Пройдя несколько шагов, крылатый незнакомец в белом оглянулся и брови его изумлённо взмыли.

– Что ж вы с пельменями-то? Бросьте вы их…

– Нет!.. – лихорадочно, со слезой бормотал он, всё крепче прижимая к груди мокрую целлофановую упаковку. – Не брошу… Пусть видят… Истину им!.. Зоха – копает, в магазин зайдёшь – давка… Пельмени вот по пять рублей… Истину!..