Майлз

Я понятия не имел, сколько прошло времени. Понятия не имел, что происходит за пределами бункера. Все, что я мог делать, это смотреть, как София спит, слишком боясь пошевелиться на случай, если она проснется и снова попытается покончить с собой.

У меня болела спина, потому что я сидел, сгорбившись, на стуле рядом с кроватью и смотрел на нее с той минуты, как вынес ее из ванной и уложил.

После того, как Софию вырвало таблетками, она всем телом прижалась ко мне, истощенная энергией, когда вода в душе сменилась с теплой на прохладную. Она была похожа на тряпичную куклу, когда я снял с нее платье, убрал беспорядок между бедер и переодел ее в шорты и футболку, которые я припрятал, когда мы обустраивали бункер.

Ее глаза оставались открытыми, но потускнели, как будто она ничего не видела, и этот отсутствующий взгляд был подобен ножу в моем сердце. Ее сверкающие голубые глаза не сверкали, и, черт возьми, я бы отдал свою душу дьяволу, только чтобы увидеть, как они снова сияют.

Она закрыла глаза, как только оказалась укрытой одеялом, и вскоре ее дыхание стало глубже, когда сон поглотил ее. И все, что я мог делать, это наблюдать за ней.

Смотреть и понимать, каким гребаным идиотом я был.

На этот раз в моей голове было тихо. Никакого шума. Никаких образов Тео. София поглотила меня, и я позволил этому. Позволил себе признать, что я чувствовал к ней, и как это разрушило бы душу, если бы я не добрался до нее вовремя.

Это был чертовски резкий сигнал к пробуждению.

Я винил ее во многом: в том, что Тео чувствовал к ней; в том, что я чувствовал к ней. Ложь, которую она сказала, и ложь, которую я был вынужден сказать Тео.

Но это было несправедливо.

Она и не подозревала, какой эффект произвело ее появление в «Экзотике» четыре года назад. Она и не подозревала, какую цепочку событий она вызвала. Я винил ее, хотя, по правде говоря, обвинить ее было легче, чем признать, насколько я расстроен тем, что она уделила свое внимание Тео, а не мне.

Может быть, если бы я перестал обвинять ее раньше, она бы не оказалась в ситуации, когда смерть была ее единственным выходом.

Миниатюрное тело Софии пошевелилось, и мое сердце чуть не подпрыгнуло к горлу, когда ее веки затрепетали и открылись. Облегчение захлестнуло меня; хотя ее глаза и не сияли, они больше не были пустыми.

— Привет, — прохрипела она.

— Привет, — между нами прошло несколько напряженных секунд, прежде чем я добавил: — Как ты себя чувствуешь?

Она медленно приняла сидячее положение, прислонившись спиной к изголовью кровати. — Кроме того, что испытала стыд? У меня немного болит горло.

Не желая оставлять ее одну, я метнулся на кухню, схватил бутылку воды и поспешил обратно, чтобы отдать ей. Она взяла ее с благодарной улыбкой.

Когда она выпила всю бутылку, она закрыла крышку и снова посмотрела мне в глаза. — Прости, — прошептала она срывающимся голосом.

Я покачал головой. — Это я должен извиняться, малолетка. Если бы я не обращался с тобой так, как раньше...

— Дело не в этом, — перебила она, опустив взгляд туда, где ее руки лежали на коленях. — Ну, может быть, немного. Но... — она замолчала, когда снова подняла голову, ее глаза наполнились непролитыми слезами. — Всего стало слишком много. То, как обстоят дела между нами. Папа требует, чтобы я забеременела...

— Что?

Ее щеки вспыхнули, когда она поморщилась. — В ночь перед свадьбой папа сказал мне, что я должна забеременеть, чтобы укрепить наши семейные узы. Он пригрозил причинить вред Рафу, если я этого не сделаю.

Предательство боролось с поражением, и я не смог сдержать грустной улыбки, растянувшей мои губы в сторону. — Так вот почему ты хотела, чтобы я тебя трахнул.

— Нет, — она вскинула голову, в глазах вспыхнула паника. — Нет, причина была не в этом. Я... думала, ты в клубе, трахаешься с другими женщинами, и я... я ревновала. Мне была ненавистна мысль о тебе с кем-то другим. До меня не доходило, пока я не оказалась в ванной, что наш секс без презерватива может привести к тому, что я забеременею. Это то, что толкнуло меня через край.

Гнев погасил все остальные эмоции, зреющие у меня под кожей, только направлен он был не на Софию, а на Джорджио, мать его, Бьянки. Чего бы я только не отдал, чтобы провести несколько часов с этой пиздой, привязанной к стулу в кабинете; у меня было несколько пыточных приспособлений, которые я мог бы опробовать на нем.

— Ты не забеременеешь, — сказал я, решив, что настала моя очередь быть правдивым. Ее брови в замешательстве сошлись на переносице, прежде чем я добавил: — Я бесплодный.

Она несколько раз моргнула, как будто пыталась расшифровать то, что я только что сказал. — Могу я спросить почему? — тихо спросила она. Нерешительно.

— Потому что я стал результатом несчастного случая, о чем мой отец напоминал мне снова и снова, пока я рос. Он женился на моей маме из чувства долга, потому что обрюхатил ее, но они ненавидели друг друга, и я был источником их негодования. Я всегда знал, что не хочу детей, и я не хотел оказаться в положении моего отца, растить ребенка, которого я не хотел, поэтому, как только мне исполнилось восемнадцать, я сделала вазэктомию¹.

София уставилась на меня широко раскрытыми глазами. Целую минуту никто из нас не произносил ни слова, пока ее плечи не опустились почти смиренно. Я не смогла удержаться от вопроса, слетевшего с моих губ. — Ты когда-нибудь захочешь детей?

Несколько напряженных секунд она не отвечала, черты ее лица стали задумчивыми, пока она не заговорила мягким тоном. — Нет. Мне всегда говорили, что однажды от меня ожидают, что я подарю мужчине, за которого выйду замуж, наследника, поэтому я никогда по-настоящему не рассматривала будущее без детей. Но, честно говоря, учитывая выбор? Я не думаю, что хочу детей. Это не та жизнь, которую я бы хотела для кого-либо, — она тяжело вздохнула, прежде чем добавить: — Если бы только я могла сделать выбор сама.

— Ты можешь, — не раздумывая, я поднялся со стула и сел на кровать, схватив ее за руку. — Софи, ты самостоятельная. Никто не может решать важные вещи в твоей жизни, например, есть ли у тебя дети или...

— Или за кого я выйду замуж? — она прервала меня, подняв бровь. — Вот тут ты ошибаешься, Майлз. Ты вырос, когда тебе говорили, что ты стал результатом несчастного случая. Я выросла, когда мне говорили, что у меня есть одна цель в жизни: продвигать организацию моего отца.

— Это чушь собачья. Ты нечто большее.

— Правда? — ответила она с унынием в голосе. — Мы оба знаем, что я всего лишь принцесса Джорджио Бьянки. Это все, что кто-либо когда-либо видит.

Ее глаза наполнились печалью, и она опустила взгляд. Я протянул руку, схватил ее за подбородок и приподнял ее лицо. — Это чушь собачья, — снова прорычал я. — Ты думаешь, я тебя не вижу, малолетка? Ты думаешь, я не вижу, как ты светишься, когда несешь мне чушь? Думаешь, я не вижу улыбки на твоем лице, когда ты помогаешь Райли в кризисном центре? Или то, как ты требуешь, чтобы все смотрели на тебя, когда ты вкладываешь свое сердце и душу в каждую песню, которую поешь? Твой отец, может, и чертовски слеп по отношению к своей дочери, но я не слеп по отношению к своей жене.

Черт. Я сказал слишком много, не в силах остановить раскрытие своих секретов. Я отпустил ее подбородок и отвернулся, проклиная себя за то, что не держал рот на замке.

— Что? Что ты имеешь в виду? — я не ответил. Что я должен был сказать, «Да, оба раза, когда ты была там, я взломал камеры наблюдения, чтобы наблюдать за тобой»? — Майлз! — взвизгнула она. — Ты ведь не в первый раз приходил в бар «Сорок четыре», не так ли? В ту ночь, когда ты предотвратил нападение на меня.

Без малейших угрызений совести я встретил ее пытливый взгляд. — Нет.

У нее перехватило дыхание, когда она уставилась на меня широко раскрытыми глазами. — Сколько раз?

Я сглотнул. — Каждый раз, когда ты пела там после того, как твой отец согласился на наш брак.

Я едва успел приготовиться, когда она набросилась на меня, ее рот накрыл мой. Каким-то образом она вывернулась из-под одеяла и оседлала меня, обвив ногами мою талию.

Наши языки сцепились, борясь за доминирование, когда я скользнул рукой под ее футболку, чтобы крепко сжать бедро. В глубине моей головы чей-то голос говорил мне остановиться, что если я трахну ее снова, то снова предам Тео.

И все же я не мог остановиться.

Я запустил пальцы в ее волосы и перевернул ее на спину, устраиваясь между ее ног и нависая над ней. Кровь прилила к моему члену, но это не помогло, когда она прикусила мою губу. Я прижался бедрами к ее сердцевине, не упуская из виду гримасу на ее лице, которая мгновенно охладила меня.

— Софи, мы не должны.

— Почему? — прошептала она, и на ее лице промелькнула обида.

— Я причинил тебе боль раньше. Мне не следовало быть с тобой таким грубым...

— Я хотела, чтобы ты был грубым. Мне... Мне это понравилось. Очень.

Бляяяять.

Еще больше крови прилило к моему и без того твердому, как камень, члену.

— Тебе понравилось, да? — она промурлыкала в ответ, снова покусывая мою губу. Гребаный трах, мне это слишком понравилось. Тем не менее, я отстранился.

— Все равно это был твой первый раз, малолетка. Я должен был быть мягче.

Непристойная ухмылка тронула ее губы, когда ее рука скользнула с моей шеи вниз по груди, остановившись чуть ли не у пояса моих спортивных штанов. — Как именно?

Святой гребаный ад. У меня не хватило сдержанности, чтобы поддразнить ее. Малейшая неуверенность, все еще остававшаяся во мне, исчезла в мгновение ока, и тоненький голосок, напоминавший мне о Тео, умолк.

Я приблизил свое лицо к ее, наши губы соприкоснулись, пока я говорил. — Я бы потратил время, чтобы поцеловать каждую частичку твоего тела, — я наклонился, чтобы покрыть легкими поцелуями линию ее подбородка, наслаждаясь вкусом ее кожи. Ее дыхание учащалось с каждым касанием моих губ, подстегивая меня. — А потом я бы раздел тебя, чтобы исследовать каждый дюйм твоего тела.

— Вот так? — она извивалась подо мной, чтобы стянуть футболку через голову, обнажив свои сочные сиськи.

Когда я одевал ее ранее после душа, я оставил ее лифчик без присмотра; он промок, а бункер не был оборудован для посетителей женского пола. В ее коматозном состоянии я изо всех сил старался не пялиться на нее, но теперь, когда она была более чем готова, я позволил своим глазам блуждать по ее дерзким, темным соскам, и у меня потекли слюнки.

— Нет, ты все еще в трусиках. Я бы раздел тебя догола, — ответил я, сдерживаясь, чтобы не потереться о нее, мой член прижался к моим штанам, отчаянно желая снова войти в ее тугое влагалище.

Всему свое гребаное время.

Улыбка Софии стала шире, когда она спустила трусики по ногам. Я подвинулся, помогая ей снять их. Когда она оказалась обнаженной, у меня перехватило дыхание.

Она была не чем иным, как абсолютным совершенством.

И она была вся, черт возьми, моя.

— Что потом? — прошептала она.

— Тогда я бы отметил тебя, — ответил я, опускаясь ртом к выпуклости ее груди. Она ахнула, когда я вонзил зубы в нежную плоть, посасывая ее губами и заставляя кровь приливать к поверхности ее фарфоровой кожи. — Я бы пометил тебя, чтобы весь чертов мир знал, что ты принадлежишь мне.

Я переместился к другой ее груди, взяв зубами сосок и потянув за тугой бутон. Ее спина выгнулась над кроватью, когда она застонала. Я переместил рот на дюйм, освобождая ее сосок, чтобы прикусить кожу и сильно пососать. Через несколько секунд я отпустил ее плоть, любуясь вторым фиолетовым следом, который я оставил позади.

— Что дальше?

Мои губы изогнулись в коварной улыбке, когда я опустился вниз по ее телу, пока не оказался в нескольких дюймах от ее киски. Мои глаза не отрывались от ее глаз, в них наконец вернулся блеск. — Сначала я бы целовал тебя здесь до тех пор, пока ты не стала бы умолять о моем языке.

Я покрывал легкими, как перышко, поцелуями внутреннюю поверхность ее бедер, и когда я двинулся к центру, у нее перехватило дыхание. Но я не прижался ртом к тому месту, где она хотела меня видеть; вместо этого я наклонился так близко, как только мог, не касаясь ее киски, и глубоко вдохнул.

Черт возьми. Я был уверен, что мой член взорвется, если я не выплесну свою нагрузку, и очень скоро. Предпочтительно внутри нее. Дразня ее, я нанес еще несколько легких поцелуев на мягкую плоть ее бедер, и ее бедра дернулись. Какого черта я дразнил ее, я не знал; все, что я делал, это мучил себя от того, что действительно хотел сделать.

— Пожалуйста, Майлз, — захныкала София, ее рука легла мне на голову, пальцы играли с прядями волос.

Мой взгляд прошелся по всей длине ее тела, ее голубые глаза сияли ярче, чем когда-либо прежде. Желая услышать ее крики, когда она кончит, я провел языком по всей ее киске, застонав от удовольствия.

Черт, черт, черт. Теперь пути назад не было. Я мгновенно проникся ее вкусом.

— Я бы проделал это несколько раз, — сказал я, облизывая ее от ануса до клитора, прежде чем взять набухший бутон зубами и слегка потянуть.

— Ах! — мяукнула она, ее пальцы сжались в моих волосах.

— Затем я бы засунул в тебя пальцы, трахая тебя одновременно с тем, как ласкал твой клитор, пока ты не потерлась бы о мое лицо.

Мой взгляд упал на ее вход, ее соки блестели в тусклом свете бункера, искушая меня. Я засунул в нее два пальца, и ее влагалище сжалось вокруг этих пальцев.

— О боже, — простонала она, приподнимая бедра.

Высвободив пальцы, я шлепнул ее по влагалищу, заставив ее вздрогнуть. — Э-э-э. Единственное мужское имя, которое ты можешь выкрикивать, — это мое.

Я вернулся ртом к ее маленькому бутону и снова засунул пальцы внутрь нее. Ее ноги обвились вокруг моей головы, удерживая меня на месте, а мое лицо уткнулось в ее киску.

— Оу. Черт возьми, да, — воскликнула она, когда темп моих пальцев и языка увеличился.

Мой член, пульсирующий в пределах моих штанов, стал слишком большим. Сделав короткую паузу, я сел и стянула футболку через голову, прежде чем стянуть спортивные штаны, в которые переоделся после душа.

Голова Софии поднялась с того места, где она извивалась на подушке, ее глаза шарили по моему телу и оставляли огненную дорожку везде, где касался ее взгляд. Они остановились на металлических прутьях каждого из моих сосков, и ее язычок высунулся, чтобы провести по нижней губе.

— Я подумала, сохранились ли они у тебя, — сказала она, затаив дыхание.

— Они тебе нравятся?

Она кивнула и беззастенчиво призналась: — Когда я увидела их в первый раз, мне захотелось узнать, каково это — держать их во рту.

Гребаный Христос.

Причина, по которой я вообще проколол их, заключалась в том, что игра с сосками чертовски заводила меня. Мысли о том, как язык Софии скользит по ним, было почти достаточно, чтобы заставить меня разрядиться по всему ее гибкому телу.

Каким-то чудом мне удалось удержаться.

Снова опустившись, я встретился с ней взглядом, лежа между ее раздвинутых ног. — Мне нужно, чтобы ты быстро кончила, малолетка. Если я в ближайшее время не погружусь в тебя, я опозорю себя и покрою эту кровать своей спермой, и я бы предпочел разрисовать твою пизду.

Я провел языком по ее клитору, одновременно засовывая два пальца обратно в нее, когда она снова откинулась на подушку. Мои бедра прижались к кровати, мой член отчаянно искал разрядки, и потребовалась вся моя чертова концентрация, чтобы не кончить раньше, чем это сделает она.

К черту мою жизнь. Обычно у меня было гораздо больше контроля, чем сейчас.

Ее мокрая киска терлась о мое лицо, когда я грубо вводил в нее пальцы и выходил из нее, и ее отчаянные крики наполнили бункер.

— Черт, Майлз! — закричала она, когда после очередного щелчка моего языка оргазм захватил ее, ее бедра приподнялись над кроватью, несмотря на мою крепкую хватку.

Не тратя впустую ни капли ее оргазма, я наслаждался ее сладостью до тех пор, пока не смог больше этого выносить. У нее не было времени оправиться от оргазма, прежде чем я вонзил свой пульсирующий член в ее тугой жар, ее вход растянулся, приспосабливаясь к моему размеру. Сев на корточки, я подтянул ее ноги к себе, приподняв ее бедра и подперев коленями ее задницу.

Железной хваткой держа ее за бедра, чтобы удержать неподвижно, я сильно толкаюсь, ее сиськи покачиваются. Черт, они выглядели потрясающе с двумя следами от укусов, которые я оставил, и я сделал мысленную пометку, чтобы она всегда носила мою метку.

Когда мои яйца напряглись, глаза Софии распахнулись, ее голубые глаза пылали жаром. Не отрывая от меня взгляда, пока я трахал ее, она поднесла руку к своей киске и начала тереть свой клитор.

Ее влагалище, сжавшееся вокруг меня, стало моей погибелью, и когда я взорвался глубоко внутри нее, на нее обрушился еще один оргазм, и все ее тело напряглось. Я шипел, когда волна за волной наслаждение прокатывалось по мне, мои бедра подергивались с каждой каплей моего освобождения.

Тяжело дыша, я рухнул на нее сверху, удерживая себя одной рукой, чтобы не раздавить ее, и мой член все еще был погружен в нее. Сквозь туман после оргазма образ Тео засел в самых глубоких уголках моего сознания, дразня меня.

Вместо того, чтобы отстраниться от Софии и умчаться прочь, как я сделал в первый раз, когда трахал ее, я накрыл своими губами ее рот и завладел им.

Тео мог преследовать меня. Это не имело значения, пока она была моей.