САММЕР

Когда я выхожу из комнаты, я останавливаюсь у двери Дэни. В ее комнате тихо, свет выключен. Она ушла на ночь. Я сопротивляюсь искушению оставить ей записку под дверью, зная, что, возможно, вижу ее в последний раз.

Поэтому я хватаю телефон и заказываю поездку на окраину города. Аромат инея витает в воздухе, когда мое дыхание кружится передо мной, светящиеся кристаллы заставляют все вокруг светиться. Водитель сворачивает в темноте, пока не достигает деревьев и дорог, которые я едва узнаю.

— Вы можете высадить меня здесь, — говорю я водителю и натягиваю капюшон пальто на голову.

Он пожимает плечами и говорит со своим сильным северо-восточным акцентом:

— Вы уверены? Снаружи ничего нет.

— Я уверена. Спасибо.

— Поступайте как знаете, — говорит он и заводит машину на холостой ход, ожидая, когда я уйду.

Я останавливаюсь на мгновение, прежде чем выйти, и кладу руку на дверную ручку.

— Вы давно здесь живете?

Он пожимает плечами и смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— Достаточно долго. Почему вы спрашиваете?

Я открываю дверь.

— Думаю, вы знаете почему.

Он поворачивается ко мне лицом, когда я вытягиваю одну ногу.

— Если вы беспокоитесь о смерти, мэм, тогда почему вы просите оставить вас у черта на куличках, где зарубили того футболиста?

Я невольно вздрагиваю. Хороший довод.

Я не отвечаю, выхожу из машины, закрываю дверцу, и он уезжает. Меня встречает морозный осенний ветер, поэтому я обхватываю себя руками, задаваясь вопросом, действительно ли я иду навстречу своей смерти.

Я иду по высокой траве, огибая засохшие деревья, к заброшенному Фреш-маркету. Удушающая тишина давит на меня.

Я выбираю узкую тропинку, используя мобильник для освещения, и шаркаю туда, где, как я думаю, находится склад. Мои шаги хрустят по осенней листве. Намек на то, что поблизости что-то горит. Дым. Определенно дым. Но он сладкий, как свечи, которые Линкольн зажигает в своей спальне. Моя грудь сжимается, когда аромат задерживается.

Я подхожу к складу, и меня затягивает его темнота и жуткая тишина. Я смеюсь про себя, больше не заботясь о том, насколько безумно, должно быть, выгляжу.

Это воплощение клише, вот почему Микаэль привлек меня сюда, чтобы он мог преследовать меня во тьме. Но я отказываюсь убегать, особенно от него.

Мои шаги почти не слышны, пока я крадусь к двери склада. Мое последнее воспоминание об этом месте было другим. Количество людей в этом здании было удушающим. Однако сейчас, в огромной пустоте комнаты, я едва могу дышать.

Мне никогда не было так чертовски страшно.

Дверь открывается достаточно легко, и меня встречает еще больше чернильной тьмы. Я чуть не спотыкаюсь, но, когда нахожу опору, что-то привлекает мое внимание на земле подо мной.

Маска из дерюги.

Эти темные, мертвые дыры вместо глаз, смотрящих на меня с пола.

Я наклоняюсь и поднимаю ее, зажимая ткань между пальцами, прежде чем натянуть ее на лицо. Вспышка возбуждения пронзает меня.

Ладно, Безликий. Я буду играть.

Я не могу объяснить, почему маска дает мне силу. Как будто каким-то образом она выравнивает игровое поле, между нами. Как будто, возможно, это каким-то образом защитит меня.

В конце концов, это мое право по рождению, а не его.

Я замедляю дыхание и крадусь к центру комнаты, стараясь вести себя как можно тише.

Он здесь, наблюдает за мной. Его зловещее присутствие щекочет все мои чувства.

— Микаэль, — говорю я приглушенным шепотом, как будто кто-то еще может ждать меня по ту сторону этой тьмы. — Ты здесь?

Меня встречает гробовая тишина, как будто он создает в этой комнате черную дыру, высасывая из нее все хорошее и святое.

Из угла доносится всхлип, и я поворачиваюсь к маленьким мерцающим огонькам.

Ароматические свечи Линкольна — по крайней мере, десять штук — окружают тело, лежащее на земле.

Мисти привязана в углу. Ее руки связаны за спиной, ее хорошенькое личико разбито о землю, но в остальном она выглядит нетронутой.

— Мисти, — шиплю я и бросаюсь к ней, отрываю ее лицо от грязного пола и осматриваю ее тело.

Ее глаза расширяются, когда она видит мою маску. Я снимаю куртку и набрасываю на нее, прикрывая ее, оставляя себя беззащитной.

— Я не сделаю тебе больно, — успокаиваю я ее, стараясь говорить мягко, помогая ей подняться на ноги.

Ее пальцы касаются моих волос.

— Саммер? Это ты?

Мои волосы… Почему все узнают меня из-за моих волос?

Именно тогда я чувствую его, словно потустороннее, богоподобное присутствие, просачивающееся в комнату, обвивающее мое сердце. Древнее присутствие проявилось в теле моего парня.

Из скрытого динамика доносится фортепианная музыка, а он стоит всего в десяти футах от него, прячась в тени комнаты. Поток лунного света из ближайшего окна падает на него. Он ничего не говорит — он задумчивый и тихий.

От его вида у меня перехватывает дыхание. Он никогда не выглядел так сексуально в своей обтягивающей черной рубашке, и у меня возникает бессмысленное желание обнажиться перед ним полностью и позволить ему ударить меня ножом.

Вместо этого рациональная часть моего мозга берет верх. Включается моя совесть — та, которая мне нужна, чтобы доказать себе, что у меня есть.

— Отпусти ее, — говорю я ему, поднимаясь на ноги, чтобы посмотреть ему в лицо. — Она не имеет к этому отношения.

Он наклоняет голову, и тогда я замечаю очки у него на переносице и глубоко вздыхаю с облегчением, когда они отражаются в свете свечей.

Это, должно быть, он.

Я выдыхаю и делаю один медленный, осторожный шаг к нему.

— Линкольн? Это ты?

Я прищуриваюсь, когда он медленно и методично берет очки и перекладывает их в правую руку. Его движения такие спокойные и собранные.

— Ты должна бежать, Саммер.

У меня мурашки бегут по коже.

— Линкольн, не бросай меня снова, пожалуйста. Ты должен встретиться с ним лицом к лицу. Я могу помочь тебе справиться с этим.

Он протягивает руку и хватает меня за плечи.

— Саммер, для меня уже слишком поздно. Тебе нужно послушаться меня и бежать.

Я сжимаю челюсть и качаю головой.

— Я не хочу убегать. Я так по тебе скучаю.

Его глаза выглядят страдальческими и вялыми.

— Я говорю тебе, беги к чертовой матери, детка.

— Почему? — я рыдаю, упираясь пятками.

Его тело проясняется, дыхание становится поверхностным, как будто он распадается у меня на глазах.

— Потому что он здесь... и он убьет тебя, если ты этого не сделаешь.

Внезапно он перестает быть Линкольном. В мгновение ока его голова дергается, и эти мерцающие глаза приветствуют меня.

Черт.

Я отступаю на пару шагов, и мое дыхание становится хриплым.

— Микаэль? — шепчу я. — Пожалуйста, скажи мне, что это ты.

С Микаэлем я справлюсь. С ним можно договориться... Надеюсь. Но тот, кто сейчас передо мной...

Он медленно качает головой и сжимает руку. Очки с хрустом ломаются, он сжимает их так сильно, что в его руке они превращаются в комок стекла и проволоки.

Чистая ненависть изливается из него, словно исходящая от дьявола. Он бросает все осколки на пол, кроме одного — острого и длинного, — который с лёгким звоном падает, и он зажимает его между большим и указательным пальцами.

Я была свидетелем точности и мастерства этих пальцев, держащих острые предметы. Мой ужас перевешивает любую похоть или любовь, которые я когда-либо знала. Моя кожа горит, когда он делает несколько шагов ближе, его тело напряжено и оцепенело.

— Кто ты? — я спрашиваю.

— Ты знаешь, кто я, — его голос хриплый и злобный, и мне это не нравится.

Это не человек, не бог или как там он хочет себя называть. Он не более чем первичная эмоция.

Единое. Первобытное. Чувство.

Он — лишь фрагмент... он нереален.

Он — сама ненависть, и он ненавидит меня.

Я остаюсь решительной и упираюсь пятками в землю. Мне нужно вновь разжечь в нем эту любовь. Это ключ к его здравомыслию и сила, которая удерживает его вместе.

Я пристально смотрю на него.

— Я не знаю, кто ты.

Как бы сильно он ни ненавидел меня, еще больше он ненавидит людей, которые его создали, за то, что они у него отняли. И я их тоже ненавижу.

Ненависть и любовь обладают силой объединять людей.

С глубоким вздохом моя грудь быстро поднимается и опускается, когда он нависает надо мной, его взгляд устремлен вниз. Это глаза всего, что отравляло его разум.

Я заворожена им. Его губы искривлены и подрагивают так, как я никогда не видела. Он прикусывает свою губу, словно хочет поглотить меня целиком. Вся жизнь проносится перед глазами, а я остаюсь парализованной.

Он здесь, полностью здесь, и я не готова к нему.

Он играет с прядью моих волос и водит осколком по моей шее. Я сглатываю и чувствую острый край, когда он опускает его.

Ниже.

Ниже.

Ниже.

По всему моему животу, так что оно находится на одной линии с моей киской.

Он стягивает с меня маску, и я открываю рот, чтобы что-то сказать, но он хватает меня за подбородок и проводит пальцем по губам.

— Помолчи, черт возьми, красотка, — шепчет он. — Не говори, блядь, ничего, пока я не скажу тебе говорить, и, может быть, ты переживешь это.

Микаэль... Это звучит как Микаэль.

Наши губы встречаются, и я целую его, скользя языком в его рот. Я обхватываю его лицо и провожу его рукой по своей груди. Я стону, чувствуя, что Мисти сидит в углу и смотрит на нас.

Он наклоняется и убирает мои ноги из-под меня, и мы врезаемся спиной в стену под тяжестью его тела, навалившегося на меня сверху. Мои ноги обвиваются вокруг него, и его член прижимается прямо к моему центру. Я прижимаюсь к нему, когда снова нахожу его губы, и его тело смягчается, когда я играю с его языком.

Поцелуй его, просто продолжай целовать. Помоги ему пройти через все, через что он проходит. Я покажу ему, что мое тело и душа принадлежат ему. Мы целуемся, и он продолжает сильнее прижиматься ко мне.

Сильнее.

Сильнее.

Сильнее.

Я издаю писк, открываясь сознанию чистого зла. Мое дыхание учащается, и я углубляю поцелуй, поскольку, кажется, это работает. Через что бы он ни проходил, я — его лекарство, я знаю это. Я вытащу все зло, которое есть в нем, и перенесу его в себя.

Он и так через многое прошел.

Мисти начинает плакать рядом с нами, шмыгая носом, как идиотка, и привлекает его внимание. Он отрывает от меня губы и переводит взгляд на нее. Они снова превращаются в того мерцающего бога — ненависть внутри него снова выплескивается наружу.

Я притягиваю его обратно к себе.

— Микаэль, не делай этого, — шепчу я, проводя руками по его телу. — Отпусти ее. Тебе не обязательно убивать ее. Ты можешь забрать меня, всю меня, хорошо?

Его внимание переключается на меня, и он смотрит вниз с нежностью, которую я почти могу определить как любовь. Его темные волосы поблескивают на фоне бледной кожи, глаза мерцают.

— Я не хочу убивать ее, Саммер, — его голос низкий и гортанный.

Вся его энергия исходит от него так, словно он вот-вот лопнет по швам.

Он кладет руки мне на талию и проводит языком по зубам, вкладывая мне в руку осколок стекла.

Он затаил дыхание, наблюдая, как я держу осколок, и наклоняется к моему уху, дразня губами.

— Я хочу, чтобы ты убила ее, красотка.

Он отступает от меня, один медленный шаг за другим. Наблюдает за мной, ждет, его глаза подергиваются.

— Вот почему я взял ее. Чтобы мы могли отдать им ее тело и, наконец, быть вместе.

Я перевожу взгляд на Мисти, которая застыла совершенно неподвижно. Ее глаза широко раскрыты и покраснели, как будто из них течет кровь. Я смотрю на Микаэля, который наблюдает за мной. Его лицо по-настоящему нейтрально, и на мгновение мне кажется, что я смотрю на Линкольна.

Затем... он бросается вперед.

И я, блядь, бегу...