Петербург

18 апреля 1726 года

Заседание Государственного совета, которое, по идее, должно было потонуть в бравурных речах, наполненных пафосом и духом неминуемых побед, на удивление началось с жесткой, сухой критики. Нет, не операции по усмирению, а по сути, так и покорению Швеции.

По этому вопросу нам еще собираться и собираться. И всеоблемлющий союзный договор, с прописанными пунктами мирного соглашения. По факту, так вассального.

Но не смотря на это, настроение на Совете было деловым, даже строгим. И дело было не только во мне. Да, я с первых минут целенаправленно сворачивал дискуссию в сторону рационального, прагматичного обсуждения текущего положения, но и собравшиеся за тяжелым дубовым столом сановники быстро уловили тон.

То, что они без лишних слов переняли мое отношение к происходящему, говорило о многом — их государственный профессионализм заметно вырос. Пусть петербургское общество и столичные зеваки пребывают в эйфории от недавних триумфов. Нам же предстояло работать. Черно, обыденно и без иллюзий. Любой триумф можно обернуть в поражение, если его не доработать.

Это заседание должно было состояться еще два дня назад, но я сознательно тянул время, дожидаясь прибытия фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына и дипломата Алексея Петровича Бестужева. Их дорожные камзолы еще пахли пылью трактов, но именно их доклады и недавние действия в корне определяли повестку сегодняшнего дня.

Нет, критиковать прилюдно Голицына я не собирался. И он пока что был на своем месте, более того, именно это кресло, члена Государственного Императорского Совета, Михаил Михайлович сохранит.

— Дания закроет свои проливы для английских вымпелов, — заканчивал свой доклад Бестужев, опираясь костяшками пальцев о разложенную на столе карту Балтики. — Но, с позволения сказать, ваше величество, Копенгаген требует, чтобы русский флот принимал самое деятельное участие в этом процессе. Нужна весомая эскадра на рейде, чтобы англичане не решились прорываться через Зунд силой.

Я удовлетворенно кивнул, глядя на дипломата. Не ошибся я в этом человеке. Пусть он не выжал из датчан не всё, что задумывалось изначально, но главное предотвратил.

Англичанам теперича, с их объявлением войны придется нелегко. Одно дело грозить пушками издали, и совсем другое — лезть в узкие проливы, запертые союзным флотом. Теперь лорды в Лондоне трижды подумают, прежде чем совать нос в Балтийское море.

Но так ли это на практике, предстояло оценить профессионалу. Я перевел взгляд на генерал-адмирала русского флота Корнелиуса Крюйса.

Для своих лет он выглядел на удивление моложаво, сухопаро, словно выдубленный солеными ветрами. Вопросов о том, что по старости лет он уже не тянет свою должность, у меня пока не возникало.

И всё же, глядя на него, я прикидывал на будущее: через два-три года Крюйсу придется искать замену. Мне понадобится новый, дерзкий управленец, способный мыслить иными категориями. А пока, несмотря на наведенный стариком порядок, резкий скачок мощи нашего флота обеспечивался двумя вещами: интеграцией захваченных шведских кораблей и тем, что все наши верфи дымились от напряжения. Новые линейные корабли и фрегаты сходили со стапелей, чтобы выйти в море уже в эту навигацию.

— Англичане всегда дьявольски расчетливы, когда дело касается моря, — глухо, но веско произнес Крюйс, нарушив повисшую тишину.

Сейчас передо мной сидел умудренный сединами человек с заострившимися, уставшими чертами лица. Но глаза… Глаза под кустистыми бровями горели живым, хищным огнем. Бывший корсар так и не вытравил из себя дух авантюризма.

— Если раньше они могли рассчитывать на дружественные порты в Швеции или Дании, хотя бы для того, чтобы налить пресной воды, сгрузить больных, починить такелаж и очистить днища, то теперь им опираться не на что, — Крюйс ткнул узким пальцем в карту. — Оторванные от баз, они уязвимы. Пусть даже они рискнут зайти в Балтику, но ведь и мы на море… как это по-русски…

— Не лыком шиты, — подсказал я и криво усмехнулся. — Не пальцем деланные, адмирал.

Забавно порой наблюдать, как обрусевшие иностранцы на русской службе стараются использовать максимальное количество наших пословиц, поговорок и присказок. Словно пытаются казаться еще более русскими, чем те, кто имел честь родиться в России. Но тут и я удивил своим «пальцем». Такой поговорки члены ГосСовета не знали.

— Я тоже так считаю. Англичане, конечно, подведут свои линейные корабли к Датским проливам, наведут пушки на береговые батареи и станут высокомерно обвинять Копенгаген в нарушении свободного мореплавания. Но силой в наше внутреннее озеро они не сунутся, — я перевел взгляд на Бестужева, барабанившего пальцами по зеленому сукну стола. — Алексей Петрович, я так понимаю, что мой венценосный брат Фредерик Четвертый не в особом восторге от того, что ему приходится играть по нашим правилам?

— Ваше императорское величество, сказать «не в восторге» — это выразиться слишком дипломатично, словно бы иносказательно, по-французски, — Бестужев позволил себе тонкую, едва заметную усмешку. — Но, с другой стороны, признаюсь откровенно: я никогда не думал, что мы сможем настолько жестко диктовать датчанам свои условия. Размещенные в Гольштейне русские драгунские полки махом сбили с Копенгагена всю былую спесь. Копыта нашей кавалерии у самых их границ оказались куда убедительнее любых нот протеста.

Явно Алексей Петрович набивал себе цену. Как дети малые. Не похвалишь за то, что не обписялись в кроватку ночью, так и расплакаться могут. Но обойдется. И без того получил Орден Святого Владимира второй степени и положенные выплаты к нему.

Кстати, я напрочь отказался от практики наделения отличившихся чиновников землей. Деньги — да. И пусть сами крутятся, как хотят. А то, что я жалую вложения в заводы и в ремесло, все знают.

И, что интересно, подсчитали, а ведь госфонд земли с людьми составляет, вместе с моими личными и моей семьи поместьями, до тридцати процентов от всех земель, входящих в этот Фонд до уральских гор. Это очень много. Это потенциально тридцать процентов свободных крестьян европейской части России. Решение проблемы, практически.

— Теперь, господа, вы воочию видите, к чему я клонил и зачем так упрямо продавливал необходимость нашего протектората над Гольштейном. Все это — звенья одной цепи, — успевая и поразмышлять, отвечал я.

Я повернулся к сидевшему по правую руку генерал-губернатору Санкт-Петербурга.

— Христофор Антонович, — обратился я к Миниху, чье инженерное чутье было мне сейчас необходимо как воздух. — Нам нужно в кратчайшие сроки разработать проект судоходного канала через Гольштейн. Широкого, глубокого, с надежными шлюзами. Такого, чтобы мы всегда имели возможность обойти проливы, контролируемые датчанами. Одно лишь начало этой стройки, господа, позволит нам действовать в Европе с позиции абсолютной силы. Если мы сможем в обход Зундских пошлин и чужих крепостей выводить свой флот из Балтики прямо в Северное море, и наши вымпелы вдруг неожиданно окажутся на траверзе Амстердама или Лондона… Это вынудит и англичан, и голландцев первыми искать с нами союза. Или, как минимум, держать язык за зубами.

— Сложно, Ваше Величество…

— У нас нет слова «нельзя» или «невозможно».

— Сделаем, Ваше Императорское Величество! — спохватился Миних.

— Вот так… соображения жду у себя на столе через три дня. Карту Голштинии и Шлезвига, подробную, дам, — сказал я. — Нужен нам этот канал, даже если по нему не пройдет ни один корабль, все единое — нужен. Политически.

То, что Россия отныне стала тем стальным клином, который по своему желанию может вдребезги разбить любую выстроенную европейцами конфигурацию политических союзов, сдержек и противовесов, — это уже свершившийся факт.

Но до сих пор европейцы боялись лишь нашей армии — нашей силы на суше. Однако, если у нас появится достойный, вышколенный океанский флот, не запертый в Балтийской луже, расклад изменится в корне. К кому бы мы ни примкнули — к англичанам или голландцам (особенно сейчас, в эпоху их жесточайшего противостояния за лидерство в колониальном мире и на торговых маршрутах), — та сторона неизбежно получит решающий перевес.

Так что я был абсолютно уверен: в этом морском противостоянии нам достаточно лишь продемонстрировать свой численный и технически оснащенный флот, чтобы «владычица морей» очень быстро вернулась к политике дружественных договоренностей.

А если серьезно, если говорить предельно откровенно, нам до судорог не хватает нормальных торговых отношений с британцами. Тем более сейчас. Мы взяли Швецию, и в ближайшее время начнем перенаправлять мощности их знаменитых железоделательных мануфактур на нужды Российской империи.

Прибавим к этому уральский чугун, рост производства канатов и пеньки, смолы, меда и воска из-за ураганного развития пчеловодства на казенных землях. Вот и выходит, что проблема рынков сбыта встает перед нами в полный рост: нам нужно продавать пеньку, деготь, мачтовый лес и металл, а в Лондоне за это платят полновесным золотом.

— Нам нужно заканчивать с англичанами и голландцами любые открытые конфликты, — подвел я жесткий итог, обведя взглядом Совет. — Торговля важнее пушек.

— Ваше императорское величество… Но как же быть? А как же наш союзнический трактат со Священной Римской империей⁈ — голос канцлера Андрея Ивановича Остермана дрогнул.

Он подался вперед, едва не смахнув рукавом тяжелого бархатного камзола серебряную чернильницу, и в его глазах читалась чуть ли не паника. Разворот от Вены в сторону морских держав рушил всю кропотливо выстроенную дипломатическую игру.

Да, сколько шишек набил Остерман на этих затяжных, выматывающих нервы переговорах с Евгением Савойским! Выдающийся австрийский полководец и дипломат, хотя явно и тяготел к союзу с Россией, уступать за просто так не собирался.

Выяснилось, что даже когда обе империи искренне желают заключить всеобъемлющий договор, даже когда переговорщики питают друг к другу глубочайшее уважение и твердо намерены довести дело до конца, согласовать всё до последней запятой чертовски сложно. Найти ту самую филигранную систему сдержек и противовесов, которая не ущемляла бы гордость Вены, но при этом железобетонно фиксировала бы новый статус Российской империи. Статус державы, которая отныне не потерпит роли ведомой; державы, которая в любом союзе будет выступать либо на абсолютно равных правах, либо — и никак иначе — в роли ведущей.

И вот теперь, после стольких трудов вице-канцлера, я хладнокровно заявляю, что другой блок — Ганноверский союз во главе с англичанами (хотя чванливые французы с этим бы яростно поспорили), вовсе не является для нас экзистенциальным врагом. Услышав это, даже такой прожженный, хладнокровный интриган, как Андрей Иванович Остерман, не смог скрыть растерянности.

— А от тебя, Андрей Иванович, — обратился я к Остерману. — Жду предложений, как мы мириться станем с Англией, но не в ущерб Союза с Австрией. Нет… Пусть этим займется известный почитатель Англии, Бестужев.

— Государь… — попробовал вице-канцлер Бестужев возразить.

— Как сказал, так и есть. Перечить мне?

Бестужев, да и все остальные члены Государственного Совета съежились. Подумали, что мой Гнев проступает. Нет, в последнее время он, Гнев, не так уж и часто меня беспокоит. Но порой стоит и сыграть роль, чтобы прониклись ситуацией. А порой, что мне не приносит никакого удовольствия, но я уже понял, что иначе нельзя, приходится и рукоприкладством занимаюсь.

Хотя… есть в этом особый, самодержавный шарм.

В повисшей над столом тишине вдруг раздался натужный скрип деревянных подлокотников и сухое кряхтение.

— Господин Посошков, — негромко произнес я, обращаясь к седобородому старцу. — Вам, по причине известного болезненного состояния, жалую право в моем присутствии сидеть. Оставьте политесы.

Я сказал это, когда все присутствующие услышали явственный хруст старых суставов — Иван Тихонович, превозмогая ломоту в костях, из последних сил пытался подняться со своего кресла из уважения к императору.

Глядя на его осунувшееся, изрезанное глубокими морщинами лицо, я с горечью подумал: вот кого мне будет поистине, до боли не хватать. Этот человек, несмотря на свои преклонные годы, с такой жадностью и остротой схватывал все новые, самые смелые веяния в макроэкономике и финансах, что я порой ловил себя на мысли: а не попаданец ли он часом, как и я сам?

Ретрограды, сидящие сейчас за этим столом (при том, что по меркам остальной России они слыли чуть ли не опасными вольнодумцами и революционерами), в подметки не годились Ивану Тихоновичу по части гибкости ума и широте восприятия.

Я ведь недавно даже просил его, полушутя-полусерьезно, чтобы он, ради всего святого, не смел умирать хотя бы до того момента, пока мы не запустим в оборот бумажные ассигнации, а Государственный банк не заработает на полную мощность. Без его крестьянской, но гениальной хватки это дело могло забуксовать.

— Даже за один только год… — скрипучим, надтреснутым голосом начал Посошков. За последние пару месяцев он как-то резко сдал и высох, превратившись в настоящую мумию, но глаза его, скрытые под нависшими бровями, по-прежнему светились острым умом. — Лишь только за один год, государи мои, мы можем заработать на прямой коммерции с англичанами никак не менее четырех миллионов рублев серебром. И это только ежели мы грамотно перенаправим ту аглицкую торговлю мачтовым лесом да железом, коя раньше шла через Швецию, на наши порты.

Четыре миллиона. Эта колоссальная цифра, составлявшая больше половины всего государственного бюджета Российской империи за позапрошлый год, сейчас уже не казалась сановникам такой уж запредельной и астрономической, как еще прошлым апрелем.

Всё же сундуки с золотом, конфискованные у заговорщиков, прежде всего у Меншикова. А также баснословные барыши, виртуозно заработанные на недавних финансовых махинациях с акциями «Русской компании» в самом Лондоне, сильно расширили горизонты планирования собравшихся. Были и некоторые социальные вопросы решены путем элементарных выплат долгов за службу. Они начали понимать, сколь много может зарабатывать Россия, если будет действовать не только штыком, но и рублем.

С одной стороны, такие легкие, дурные деньги были вредны — они развращали элиту, отучая от кропотливой системной работы. Но с другой стороны, маховик экономики уже раскручивался: с далекого Урала, гремя по трактам коваными колесами телег, пошли первые, пока еще скромные, но стабильные партии добытого золота и серебра. Финансовая кровеносная система империи наполнялась живой силой.

Как оказалось — и донесения сыска тому порукой, — хитрющие Демидовы нашли богатейшие серебряные рудники на Урале еще в бытность жизни моего реципиента, Петра Великого. И, по всей видимости, именно такое, утаенное от государева ока, относительно легкое серебро и позволило этому ушлому клану горнозаводчиков в иной реальности зарабатывать просто баснословные деньги, скупать земли и строить целые города.

Теперь-то, просматривая векселя и реестры, я прекрасно понимаю, что их бесчисленные доменные печи и железоделательные заводы как бы не являлись грандиозным способом отмывания денег. Того самого неучтенного серебра, превращавшегося в звонкую монету, которую Демидовы нагло чеканили в собственных подвалах, обзаведясь тайными монетными дворами.

Они получили от меня высочайшую амнистию. Всё это щекотливое расследование прошло на удивление тихо, без дыбы, рваных ноздрей и особой огласки. Лишь столица наполнилась смутными, ползучими слухами, запретить которые было практически невозможно.

Если бы не мой сугубо рациональный, прагматичный подход ко всему происходящему, к тем махровым экономическим преступлениям, которые сплошь и рядом творятся вокруг даже сейчас, то по закону следовало бы безжалостно вздёрнуть весь демидовский выводок на ближайшей сосне. Но кто же тогда будет добывать для казны то самое серебро? При всем их воровстве, нельзя отнять у этих уральских промышленников главного — они умеют, как никто другой, организовывать людей и ставить тяжелое производство в глухой тайге с нуля.

Так что теперь, оставив Демидовым законные пятнадцать процентов от всего добытого (чтобы у них вообще сохранялся шкурный стимул и дальше вгрызаться в скалы, развивая добычу серебра и золота), я постановил: остальное они обязаны сдавать до золотника в казну. И, судя по всему, до икоты напуганные тем, что могло бы ожидать всё их разросшееся семейство в застенках Тайной канцелярии, на данный момент они ведут бизнес или полностью честно, или, по крайней мере, почти честно. Государственная казна стабильно пополняется драгоценными металлами.

А тут еще подоспели обнадеживающие сведения: запыленные курьеры, прискакавшие с Миасса, доносят, что где-то к началу июня можно ожидать оттуда поставки первых пудов рассыпного уральского золота.

Потому-то и можно смотреть на все происходящее с финансовой точки зрения куда более широкими глазами. И следует прямо говорить, что в обозримом будущем мы сможем играючи закрывать любые бреши в бюджете Российской империи.

— Стоит ли объяснять, господа, что, кроме того, что это непосредственные живые деньги, которые мы пустим на свою промышленность, армию и флот, это еще и дополнительные рабочие руки, развитие инфраструктуры и строительство новых фабрик и мануфактур? — веско сказал я, обводя взглядом притихший Совет.

Сказал, наверное, больше даже для самого себя. Я прекрасно понимаю: как бы я ни старался уделять львиную долю внимания мирному экономическому развитию, всё равно выходит так, что война и содержание армии занимают большую часть времени и сжигают куда как больше средств, чем я того хотел бы.

Утешало лишь то, что две масштабные военные кампании — да даже можно сказать, что и три, если включать сюда жестокие, пыльные рейды Меншикова в раскаленных песках Средней Азии, — в целом себя с лихвой окупили. Даже если смотреть на это исключительно с сухой бухгалтерской точки зрения. А уж если прибавить сюда геополитическую составляющую, то кровавые вложения в войну оказались для России весьма и весьма перспективными.

— Ваше императорское величество, — воспользовавшись правом председателя Государственного совета, а также тем негласным статусом, что он являлся еще и вторым человеком в Империи (если вынести за скобки моего юного наследника, который пока на политическую арену не вышел), обратился ко мне канцлер Остерман.

Он нервно поправил тяжелые кружевные манжеты. И этот стал наряжаться, как стал канцлером. Его прежние наряды, скудные, практичные и неброские, мне нравились больше. Ну да не в одеже дело.

— Если только мы через наших дипломатов начнем проверять возможности с англичанами о том, что нам нужно заключить мирное соглашение, то, во-первых, они с чисто британским лицемерием заявят, что войну нам так никто официально и не объявлял, а их посол при шведском дворе попросту «оговорился». И главное, государь: они не преминут выдвинуть жесткое условие — чтобы мы дали железобетонные гарантии нашего неучастия в большой европейской войне. В той самой войне между Венским и Ганноверским союзами, которая уже не за горами.

Вполне резонное замечание, с которым было трудно поспорить.

— Да, ваши опасения, канцлер, отнюдь не напрасны. Я почти уверен, что нечто в этом роде и случится на переговорах, — кивнул я, откидываясь на спинку кресла. — Но на то есть у меня вы — прозорливый, искусный и невероятно хитрый дипломат, который обязательно добьется именно того, что нужно Российской империи. И разве же, Андрей Иванович, у самих надменных англичан нет острой, как зубная боль, потребности в прямой торговле с Россией? Лес для их кораблей сам на верфи Портсмута не приплывет.

Я скупо улыбнулся. Остерман сделал еще одну попытку, но в этот раз уже достаточно вялую и не слишком убедительную, попытавшись добиться от меня хоть каких-то еще дополнительных, предварительных уступок для лондонского кабинета. Явно предвкушал он, старый лис, что эти кулуарные переговоры с посланниками Георга I будут настолько тяжелыми и вязкими, что даже он, хитрый и многоопытный Андрей Иванович, может их не вытянуть без козырей в рукаве.

Но с другой стороны, любые слишком активные и очевидные уступки для Англии немедленно станут острейшим политическим раздражителем для Вены. А нам сейчас просто жизненно необходимо, чтобы хотя бы малая часть закованной в латы австрийской военной машины вступила в долгожданную войну с Османской империей на южных рубежах, оттянув на себя янычар.

Вот потому-то я и спешил решить как можно больше вопросов, чтобы иметь возможность поехать южнее. Нет, не на театр боевых действий я собрался. Но, допустим, в Киев. Чтобы реагировать на происходящее. Да и с казачками-запорожцами стоило познакомится. Решить, что с ними делать вообще. Ибо, как казаки со своей службой, они там, в Запорожье, нужны, как зайцу пятая нога. То есть, никак.

От автора:

Ноябрь 1853 год. Война с Европой начинается. Будущее отныне в руках нашего современника, ставшего генерал-адмиралом русского флота.

https://author.today/work/333355