Смоленск.

27 мая 1726 года

Тот, кто никогда не мерил расстояния конными переходами начала восемнадцатого века, не знает, как звучит истинное отчаяние. Это звук скрипящей оси и хруст собственных позвонков на разбитой колее. В прошлой жизни, где скорость была нормой, я мог прыгнуть в машину или самолет и махнуть из Петербурга в Ростов за один короткий день.

Здесь же само понятие времени превращалось в вязкую, изматывающую пытку. Бесценные дни моей жизни, дни, за которые можно было перевернуть мир, сгорали в дорожной пыли. Обида от этого бессмысленно потраченного времени разъедала изнутри, как кислота.

Я пытался выжимать пользу даже из этой тряски. Изучал тракты, вглядывался в устройство городов, деревень, через которые мы шли. Но маршрут на юг — это проклятая, заезженная петля, которую я знал наизусть: Москва, Кашира, Тула, пропахший навозом Воронеж, пыльный Харьков… и, наконец, Киев.

Здравый смысл буквально кричал: спустись на воду! Сплав по рекам сэкономил бы мне недели. Но Днепр — это граница. Появление царских барок с охраной неминуемо вызвало бы панику на том берегу и до смерти перепугало бы моего «венценосного брата», польского короля Августа. Растревожило бы и казачество.

Рано. Пока рано. Хотя, глядя на карты, я тяжело сжимал кулаки. Весь бассейн Днепра — это исконно русская земля. Каждая пядь. И как бы ни легла карта в грядущей войне с турками, я знал одно: мне придется забрать эти земли обратно. Это даже не амбиции, это историческая неизбежность.

Да и сперва бы сделать Днепр судоходным, полноценно, а не так, чтобы таскать корабли по земле у порогов. Что там Потемкин сделал с порогами? Взорвал их? Нужно проработать этот вариант. Нам нужен судоходным Днепр. Это один из элементов выживания и развития всего русского юго-запада.

Выехав из Москвы, я сделал ход конем. Я запретил слать гонцов вперед. Никаких хлебосольных встреч, никаких выкрашенных к приезду царя заборов. Мы шли стремительно, жестко, в сопровождении небольшого, но ощетинившегося сталью конного отряда. И в какой-то момент я резко свернул на Смоленск. Хотел увидеть неприкрытую правду.

И я ее увидел.

Город не просто не впечатлил — он вызвал глухое раздражение. Экономика региона лежала в коме. Здесь, на стыке с западными рубежами Псковщины и Брянщины, всё еще смердело Речью Посполитой. Это была вотчина так называемого шляхетства — местного поместного дворянства.

Я прагматик. У меня не было к ним предвзятой ненависти, более того, в условиях надвигающейся войны мне отчаянно нужен был кадровый офицерский резерв, я нуждался в их саблях. Как бы то ни было, но эти шляктюки хотя бы не зациклены на сельском хозяйстве, частью могут быть и грамотными. Ну и в целом Смоленская военная община всегда стояла несколько обособлено, была сильной, но на империю, как я думаю, в недостаточной степени работала.

Аудиторские проверки вскрыли гнойник, от которого перехватило дыхание, еще ранее. Местная власть не просто не довела до ума рекрутчину и дворянскую службу. Мне откровенно, в глаза подсунули липу! В ревизских сказках число смоленских дворян было занижено в разы. Они прятались. Укрывались от государевой службы, прикрываясь местечковой круговой порукой.

Культурный код здесь был сломан. Смоленщина, побывав под пятой Польши, пропиталась ядом шляхетского гонора, и это разительно отличало ее от работящей Ярославской земли или купеческого Нижнего Новгорода.

Польская шляхта — это вообще феномен, достойный изучения в сумасшедшем доме. Во всей Европе, от Британии до России, дворянство, элита — это тонкая прослойка, от силы два процента населения. Хребет государства. В Польше же эта цифра раздулась до двенадцати, а то и пятнадцати процентов!

Плюс огромная масса мещан. Я смотрел на этих людей и не мог понять: а кто вас, дармоедов, кормит? Где те крестьяне, что должны нести на своем горбу эту армию «привилегированных»? Доходило до абсурда: местный шляхтич мог ходить в драных сапогах и сам пахать землю, но при этом кичился своим гербом и наотрез отказывался служить империи.

Полная, тотальная бесхозяйственность. Анархия, прикрытая спесью. И знатные хитрованы отсюда родом. Взять того же Меншикова, который был из смоленских дворян. Вот так и остальные. Не гнушаются ничего: обмана, прислуживать, хитрить и воровать.

Мои люди доложили: после предыдущих накачек и так называемой «учебы губернатора», в Смоленской губернии не изменилось ровным счетом ничего. Тишина и саботаж. Пытался губернатор только утвержденной Смоленской губернии, изменить и по уму сделать. Но не все вышло. Или пока столь мало получилось, что за ворохом бесхозяйственности и не видно изменений.

Глядя в окно кареты на покосившиеся крыши смоленского посада, я почувствовал, как внутри сжимается холодная, расчетливая пружина. Я вдруг отчетливо, до кристальной ясности понял, кого именно мне нужно распять на воротах. Мне нужна была показательная порка. Такая, чтобы звон оборванных жизней эхом докатился до Урала, чтобы остальные губернаторы, просыпаясь в холодном поту, понимали, какая именно ответственность на них возложена.

Время уговоров кончилось.

Но то, что я увидел, въезжая в Смоленск — «ключ-город», щит империи, — заставило мою кровь вскипеть так, что перед глазами поплыли красные круги.

Мы стояли на Днепровском мосту. Я тяжело спустился на землю, опираясь на знаменитую дубинку. Рядом, звеня шпорами, спешился генерал-майор Гавриил Кропотов — старый драгунский командир, которого я прихватил с собой из столицы. Его изрубленное шведами лицо оставалось бесстрастным, но желваки ходили ходуном.

Он был из тех, кто раскрыл чудовищное воровство князя Гагарина, сибирского губернатора, казненного Петром. Честный, как мне докладывали, принципиальный. Не имел протекций, не рос в чинах. И даже был ненавистным многим за то, что так рьяно боролся против казнокрадства.

Смоленская крепость, гордость Борьки Годунова, осыпалась. Прямо над нами зияла проплешина обвалившихся зубцов. У крепостных ворот, вросшая лафетом в весеннюю грязь, валялась пушка. А рядом… Боже, лучше бы я этого не видел. На паперти сидел солдат гарнизонного полка. В рваном зеленом мундире, превратившемся в лохмотья, он тянул грязную руку к проезжающим купцам.

Солдаты, кроме тех, что были отправлены из города на войну, шлялись, как бандиты. Градоначальник на силу собрал сводные полки, чтобы выполнить поручение и два смоленских пехотных полка, как и один драгунов, сводный артиллерийский, сейчас должны быть в распоряжении фельдмаршала Ласси. И все. Оказывается, что город, случись что, защищать и некем.

— Ваше Императорское Величество! — раздался елейный голос.

К нам спешила процессия. Местный комендант, и толпа чиновной братии. Морды красные, сытые, лоснящиеся от пота и подобострастия. На расшитом рушнике — хлеб-соль.

Я вспомнил докладную записку столичного аудитора, которую читал ночью при свете огарка. «Казна пуста… мертвые души… контрабанда сукна и вина польскими купцами… таможенные в доле… много серебра в оборотах, но не в казне».

Градоначальник с поклоном протянул каравай.

— С прибытием в Рижскую губернию, в Смоленскую провинцию, государь-надежа…

Моя рука метнулась вперед сама собой. Тяжелая петровская оплеуха сбила воеводу с ног. Каравай покатился по навозу. Чиновники отшатнулись, бледнея на глазах. Тишину разорвал только мой хриплый, срывающийся рык:

— В провинцию⁈ В выгребную яму вы мой щит превратили!

Я шагнул к распластанному в грязи чиновнику, занося дубинку. Эмоции захлестнули меня: страх перед надвигающейся войной с турками, усталость от этого огромного, неповоротливого тела, и ярость, чистая, концентрированная ярость на эту вечную, непобедимую русскую коррупцию.

— Вы что творите, иродово семя⁈ — Я ткнул дубинкой в сторону оборванного солдата. — Солдаты христорадничают! Офицеры муку с магазинов воруют! У вас через кордоны поляки табак и вино телегами возят мимо таможни, а вы мне хлеб-соль суете⁈ Торговлю и мену на порубежье не извели. Да чего там, и не думаете сие сделать.

Я замахнулся, готовый проломить ему череп. Чинуша закрыл голову руками, скуля. Секунда. Две. Я тяжело задышал, опуская дубинку. Убить его — минутное дело. Но мертвый воевода не починит стену. Мне нужен был системный подход. Жестокий, как сама эта эпоха.

Я резко обернулся. Кропотов стоял в двух шагах. Старый служака. Вся грудь в шрамах, мундир потерт, но вычищен до блеска. Он не отвел взгляда, когда наши глаза встретились. Он видел смерть под Лесной и Прутом, его не напугать моим гневом.

— Гавриил Иванович, — мой голос внезапно стал тихим, отчего чиновники побледнели еще сильнее. — Ты видишь это блядство?

— Вижу, ваше императорское величество, — хрипло отозвался Кропотов, положив ладонь на эфес палаша.

— Нет больше Смоленской провинции Рижской губернии. С этого дня, с этой самой минуты здесь восстанавливается Смоленская губерния. И ты в ней губернатором. Так что наведешь порядок. Жесткий, хоть на суках этих сук развешивай. Ничего мимо казны, никаких откупных питейных, ничего. Только через тебя все. Ну а ты в Гагарина только не перевоплотись.

— Никогда, ваше величество. Сам же его и раскрыл и не убоялся. Так что слажу все по уму, как учили меня, старика, — сказал он.

А в глазах блеск. Причем и внутренний, азартный, счастливый, но и от слез. Слишком как-то много эмоций от такого назначения на сложную должность. Ну да у меня нет особого выбора, на самом деле, кого ставить на Смоленск. Порядок наводить.

— По проверке моей монаршей недоимки у Смоленской губернии от полумиллиона до семисот тысяч. Так что жду от тебя службы справной, — сказал я.

Я подошел к старому драгуну вплотную, глядя прямо в его выцветшие, жесткие глаза.

— Ты, старый пес, теперь губернатор. Ты — моя воля тут. Не посрами.

— Благодарствую за честь, Ваше Величество. Что прикажете делать? — Кропотов даже не дрогнул, принимая на себя этот гниющий кусок империи.

— Власть тебе даю полную. Диктаторскую. — Я ткнул пальцем в толпу трясущихся приказных. — Эту шваль вывернуть наизнанку. Кто брал с таможни — вешать на воротах. Кто воровал провиант — рвать ноздри и на галеры. Стену восстановить. Податных, что в бега за литовский рубеж мылятся — ловить и пороть нещадно. Смоленскую шляхту, что по-польски лопочет и от службы бегает, выстроить во фронт. Шляхтич или служит, или хворый, или никак. Тогда он и не шляхтич вовсе. Тем и руководствуйся. Через месяц я пришлю проверку. Если тут по-прежнему будет так же — повешу тебя рядом с ними. Понял?

Кропотов медленно, хищно улыбнулся. В этой улыбке не было радости, в ней был оскал старого волкодава, которого наконец-то спустили с цепи.

— Не извольте сомневаться, государь. Выжгу.

Я кивнул, чувствуя, как отпускает нервное напряжение, сменяясь холодной, деловой пустотой. Повернулся к карете.

— Лошадей! — крикнул я денщикам. — Гоним дальше. Киев ждет. Нечего оставаться тут на веселья.

Карета дернулась. Выглянув в окно в последний раз, я увидел, как генерал-майор Кропотов, новый смоленский губернатор, не торопясь обнажает палаш, шагая к трясущемуся на земле воеводе. Смоленск был в надежных руках. Теперь можно было заняться османами.

* * *

Киев.

9 июня 1726 года.

Мы въезжали в Киев на исходе дня, когда косые лучи солнца били прямо в глаза, отражаясь от золотых маковок церквей. Карета тяжело переваливалась на ухабах, и я вглядывался в открывающиеся виды, пытаясь оценить свою новую южную ставку.

— Нет, это однозначно Россия! С такими-то дорогами — наша марка, — зло говорил я, когда даже отличные рессоры не спасали и карету словно бы сотня человек постоянно раскачивали, приподнимали и бросали — такие дороги были.

Бесхозяйственность была и здесь. Еще может и в большем своем безобразии, чем в других местах. А ведь регион обжитый, густонаселенный, со множеством мелких, да и не таких уж и малых городков-местечек. И все равно… поля даже не все были обработаны. А ведь для относительного русского юга уже и пора бы.

И все равно некий трепет был внутри, когда подъезжал к этому городу. Как-никак, но он оставил большое историческое наследие в истории России. Да и нынешнее православие, как и немалая доля учителей в образованном лицее, несколько адъюнктов, способных стать профессорами, тоже отсюда. А Могилевлянская академия…

Да, это был по сути иезуитский коллегиум, с тем же принципом обучения, с уставом, комплектованием. Но на православной же базе. Не университет, но как предтеча высшего учебного заведения, или одна из ступеней в образовании — отличное подспорье. Которое вот такому Киеву может и не нужно. Такому, как оказалось, бунтарскому.

Не скажу, что город потряс меня до глубины души. В этой эпохе вообще не существовало русских городов, которые современный человек назвал бы «ухоженными». Мой любимый парадиз, Петербург, еще только проклевывался сквозь балтийские туманы, представляя собой скорее грандиозную стройку, чем витрину империи.

Москва же и вовсе дышала архаичностью, глухими заборами и какой-то старческой, брюзгливой ненавистью ко всему новому, что я пытался внедрить. Первопрестольная олицетворяла все старое, пока даже не купеческое. И я, пусть и не Петр, но тоже реформатор, словно бы постоянно ждал от москвичей подвоха. Но на их фоне Киев смело входил в пятерку лучших городов страны.

С высоты правого берега открывался потрясающий, по-настоящему кинематографичный вид. Широкий, могучий Днепр лениво нес свои воды. Внизу, на Подоле, кипела жизнь: там, под защитой Магдебургского права, признанного пока что и мной, гудел гигантский муравейник из купеческих лавок, армянских и греческих складов, скрипели возы.

Выше, на холмах, возвышалась громада Софийского собора, а вдали сияла святая для всей Руси Киево-Печерская Лавра. Я бросил взгляд на земляные валы Печерской фортеции — моего собственного детища, которое я когда-то чертил. Валы оплыли, пушечные порты заросли травой.

Город был красив дикой, необузданной красотой, и перспективы у него были колоссальные. Но именно сейчас Киев представлял собой отнюдь не имперскую твердыню. И не было в нем того духа преобразований, которым ежедневно наполняется Петербург.

Втянув носом горячий майский воздух, я почувствовал, как к запаху цветущих каштанов и конского пота примешивается явный, осязаемый дух своеволия. Это был рассадник вольнодумства и откровенного, наглого сепаратизма. Глядя на снующих по улицам людей — на расшитые жупаны казацкой старшины, на надменные лица местной шляхты, — я только диву давался. Как при такой концентрации бунтарства, при таком слабом контроле, эта пороховая бочка не рванула в иной реальности? Моих знаний истории едва хватало, чтобы свести воедино все эти малороссийские интриги, но чутье вопило об опасности.

По сути, в Киевской губернии сложилось пагубное двоевластие. И еще большой вопрос, какая из властей была здесь реальной, а какая — лишь декорацией с имперским орлом.

Официальную власть представлял губернатор Иван Юрьевич Трубецкой. Я прекрасно помнил его физиономию на недавнем всеобщем семинаре губернаторов в столице. Сидел, кивал, делал умное лицо. А потом положил мне на стол аналитическую записку, составленную строго по моему новому единому образцу. Судя по той бумаге, в губернии царила благодать. Единственной проблемой Трубецкой осторожно назвал «некоторое отсутствие согласия с казацкими верхами».

Некоторое… и ведь всем объясняли, что такие формулировки я не приемлю. Вдруг они возникают, то должно быть на отдельном листе разъяснение, что к чему и почему, с фактами.

Вот только Трубецкой не знал, что по его душу, как и по душу других, уже давно и плотно работает ревизионный отдел Тайной канцелярии.

Я сжал в руке набалдашник трости. Я слишком хорошо, на примере истории XIX и XX веков, знал, к чему приводит заигрывание с местными элитами и преступное замалчивание проблем на национальных окраинах. Допустить подобного распада в своем времени я не собирался.

Тайные агенты доносили: Трубецкой ведет себя не как наместник императора, а как уж на сковородке. Он вился между различными группировками казацкой старшины, задабривая то одного, то другого претендента на условную булаву.

Он вступал в торги с теми зажиточными казаками, которые грезили возрождением независимой Гетманщины. И всё это — на фоне колоссального влияния польской культуры, иезуитских интриг и местной специфики, которую, конечно, нельзя было просто взять и отменить указом.

Регион был сложнейшим. Узел из религии, амбиций и жадности. И вывод напрашивался страшный: если не навести здесь железный порядок прямо сейчас, то стоит туркам, с которыми мы вот-вот схлестнемся, одержать хотя бы одну внушительную победу — и всё. Весь этот юг полыхнет. Сепаратизм расцветет таким буйным цветом, что придется заливать кровью весь Днепр, чтобы удержать эти земли.

Да и останавливает от бунта казаков, которые ничуть не более преданные России, как и те, век назад, лишь только отсутствие альтернативной России силы рядом. Польша — мягко сказать уже не та. Османская империя? Тут сложнее. Все же вопрос веры. Но и она не близко и уже бита. Так что они будут смотреть, ловить свой момент ослабления России, чтобы сами чего урвать. Не будет Россия слабой!

Карета остановилась. Снаружи раздались зычные команды охраны. Я поправил перевязь, надел треуголку и, толкнув дверцу, шагнул в киевскую пыль. Время дипломатии закончилось.

Едва пыль с моих ботфортов осыпалась на дубовый паркет губернаторского дворца, я приказал запереть двери. Никаких банкетов, никакого отдыха с дороги. Первым делом — военный совет. Или суд, если потребуется. Мне плевать было на политесы, мне нужно было своими глазами увидеть, как именно Трубецкой держит власть. И, глядя на эту сцену, я должен был принять окончательное решение: оставить ли князя на посту наместника Малороссии, или гнать в шею, заменив кем-то с более крепкой хваткой.

Воздух в кабинете губернатора можно было резать ножом. Напротив меня за тяжелым столом сидели трое. Сам Трубецкой, потеющий в расшитом мундире, и двое представителей высшей казацкой старшины.

Я изучал их лица. Первый старшина — сухопарый, с цепким взглядом из-под густых бровей. От него за версту несло амбициями; это был лидер той самой, почти не скрываемой партии, что спала и видела возрождение независимого гетманства. Второй — тучный, холеный, перстни на пальцах стоят как небольшая деревня. Этот из умеренных; прагматик, которому собственная мошна и бесперебойная торговля лесом да волами были куда дороже политических химер. О прямом сепаратизме он не думал, но имперскую власть доил исправно.

Я выдержал долгую паузу, позволив тишине стать невыносимой. Затем медленно повернул голову к губернатору.

— Князь, — произнес я негромко, но так, что в углах звякнул хрусталь. — А скажи-ка мне… Отчего же ты рекрутов в армию не шлешь? Указ мой в пути затерялся, или чернила на нем выцвели?

Я спрашивал словно бы невзначай, расправляя манжеты, но периферийным зрением жадно фиксировал каждое микродвижение в комнате.

Трубецкой побледнел.

— Ваше Императорское Величество… так ведь… — Он судорожно сглотнул, бросив быстрый, затравленный взгляд на старшин. — Полки же казацкие есть… Надлежит им, как по уговору старинному, верой и правдой границу держать…

Жалкое зрелище. Губернатор огромного края смотрел на этих двоих в расшитых жупанах с откровенным заискиванием. Он боялся их больше, чем меня, рассудив, что царь уедет обратно в Петербург, а с этими волками ему здесь жить. Стало окончательно ясно: реальная власть в Киеве не у него.

Я медленно перевел тяжелый взгляд на казаков. Не источая ни капли дружелюбия, я отчеканил:

— Кто ответит из вас, казачье племя? Почему императорские полки недополучают людей, пока ваши хутора ломятся от сытых молодцев?

Старшины переглянулись. В их взглядах мелькнула надменность людей, привыкших, что центр всегда далеко и всегда слаб. Сухопарый сепаратист чуть откинулся на спинку стула, даже не подумав не то что встать, но и просто поклониться.

— А я скажу тебе, царь Московский… — начал он с ленивой хрипотцой, подчеркнуто игнорируя титул императора. — Не в обычае нашем…

Он не договорил. Гнев меня обуял раньше.