Диана Фулбрук провела утро в изоляторе. Элинор, как ее классная руководительница, зашла к ней на перемене и обнаружила, что девочка более-менее пришла в себя. Она была бледна и выглядела обессиленной, но внезапные конвульсии, случившиеся на уроке истории, больше не повторялись.

– Я не знаю, что это было, мисс, – сказала Диана. Она сидела на кровати и пила фруктовый напиток, который медсестра ей выдала, чтобы повысить уровень сахара в крови. – Как будто рука действовала сама по себе.

– С тобой такое раньше случалось? – спросила Элинор, присаживаясь на край кровати. На таком расстоянии она отчетливо видела, что у Дианы под глазами темные синеватые круги.

– Нет. – Диана задумалась. – Ну, бывало, что рука слегка дергалась, когда мышца сама сокращается. И иногда все тело вздрагивает, как когда засыпаешь, только я в это время не была в кровати и не засыпала. Но как сегодня – не было.

– Я уверена, что беспокоиться не о чем, – сказала Элинор, хотя, по правде говоря, ей было не по себе.

Диана в этом триместре вела себя странно. Элинор обратила внимание, что во время уроков она словно отсутствует, а на подруг несколько раз огрызалась, что на нее было совсем не похоже.

– Тебя что-то беспокоит, Диана?

Девочка помотала головой.

– Ты выглядишь усталой.

– Я в последнее время плохо сплю, – призналась Диана.

– А что тебе мешает заснуть, ты знаешь? – Диана пожала плечами, но Элинор, стараясь вести себя деликатно, не отступала: – Дома что-то не так?

– Нет. – Диана снова колебалась. – Ну, отец втемяшил себе в голову, что после школы мне нужно пойти на секретарские курсы. А я не хочу.

– А чем бы ты хотела заниматься?

– Служить в полиции, – ответила Диана, несколько удивив Элинор.

– А твой отец против?

– Он считает, это неподходящая работа.

– Ну, у этого есть свои резоны, – сказала Элинор. – Я не думаю, что это веселое дело. – Увидев выражение лица Дианы, она добавила: – У тебя еще почти два года до окончания школы, полно времени, чтобы решить. И, может быть, убедить отца.

Диана слабо улыбнулась. Покинув ее, Элинор отправилась в кабинет Кирсти, школьной медсестры.

– Температуры нет, – сказала Кирсти. – Ест и пьет нормально. Я ей дала парацетамол.

– А что с ее рукой-то случилось, как вы считаете?

– Понятия не имею, – беззаботно отозвалась медсестра, хотя Элинор казалось, что той стоило хотя бы изобразить работу мысли. – Что-то такое странное. Человеческое тело полно тайн.

В справедливости этого утверждения не было никакого сомнения, но, опять-таки, Элинор казалось, что уж кто-то, а медицинский работник должен стремиться разъяснить эти тайны.

– Нужно, чтобы врач ее осмотрел?

– Не думаю, – сказала Кирсти. – Если рецидива не будет. Пусть останется здесь до обеда, отдохнет, а потом идет на свои уроки. Скорее всего, она просто переутомилась.

Ушла Элинор с ощущением легкой неудовлетворенности.

День был суматошный. Уроки следовали один за другим, в обед она дежурила, а после последнего урока долго беседовала с одной из младших учениц, которая хотела поговорить о своих отношениях с одноклассницами. Судя по всему, призрак «остракизма» снова ожил: накануне одноклассницы подкараулили эту девочку и «подвергли ее остракизму». Такое поведение оставить без внимания было нельзя, и Элинор отправилась разбираться с тремя зачинщицами в общую комнату младшей школы. Две девочки заплакали и пообещали, что извинятся, но третья продолжала упорствовать.

– Не хочу я дружить с Хейзел! У нее голос противный.

Голос у Хейзел действительно не то чтобы приятный, подумала Элинор, прежде чем успела подавить эту мысль.

– Никто вас не заставляет дружить насильно, – сказала она. – Но не дружить с человеком не значит вести себя жестоко по отношению к нему. Понятна разница?

– Да, – мрачно ответила девочка.

Ответ ее Элинор сочла неубедительным.

– Если я еще хоть раз что-нибудь услышу про остракизм, – сказала она, – или до меня донесется хоть намек, что вы обижаете Хейзел, вам запретят ездить в Саутхейвен. Будете оставаться со мной после уроков каждый день до конца триместра. Это понятно?

Девочки ответили, что это понятно. Такое наказание, подумала Элинор, возвращаясь в свой класс, где она оставила Хейзел в слезах за книгой, для нее самой едва ли не суровее, чем для виновниц.

Она позволила Хейзел остаться в классе до ужина и отправила ее восвояси в слегка более радостном расположении духа, взяв с нее обещание, что она будет больше общаться с Карен Майклз, симпатичной, задумчивой девочкой с легким нарушением слуха. Элинор надеялась, что они смогут подружиться.

Только после ужина, вернувшись к себе, она наконец-то снова вспомнила про Диану. Поставила чайник и позволила себе посидеть в тишине, пока он закипит, чувствуя, как наваливается ужасная усталость. Она ненадолго закрыла глаза.

Чайник закипел, пришлось подниматься. Пока чай заваривался, она достала стопку тетрадей по географии шестого класса, перебрала, нашла тетрадку Дианы и уселась в кресло с чашкой чая.

Тетрадь ее не порадовала. Диана всегда отличалась аккуратностью; в прошлом году на экзамене по географии в конце года она получила B, что в школе Св. Анны считалось огромным достижением. Но последние записи были неаккуратными и даже странноватыми. Почерк стал крупнее и извилистее, чем ее обычное безупречное чистописание. Не хватало знаков препинания, в паре мест предложения обрывались. Все это создавало ощущение исключительной небрежности, но Диана-то никогда не была небрежной ученицей. Элинор встревожилась. Она взглянула на диаграмму ледниковой системы на последней заполненной странице, которая совершенно не походила на обычную работу Дианы. Контур расплывался, большая часть пометок отсутствовала, имеющиеся были распиханы вдоль диаграммы как попало – что-то вроде рисунка, сделанного маленьким ребенком, которого не очень интересуют ледниковые системы.

Элинор попыталась успокоить себя. С начала учебного года прошла всего неделя, многие девочки заново привыкают к школе после долгих летних каникул. Всем нужно еще немного времени. Кроме того, работа такого уровня – не редкость в школе Св. Анны. Многие выполняют задания кое-как. Но Диана-то, подумала Элинор, никогда ничего не делала кое-как. Надо предпринять еще что-то – хотя бы снова поговорить с Дианой завтра, попытаться понять, что ее тревожит.

Пока она размышляла, в гостиную вошла Вера и с шумным выдохом рухнула в кресло напротив.

– Только закончила с продленкой, – сказала она не поздоровавшись. – Линда снова, понимаешь, заболела. Вы замечаете, как ее недомогания всегда совпадают с ее дежурствами? Боюсь, завтра вам придется вместо нее дежурить по спальням. Чертовы словесницы.

– Ужас какой, – сказала Элинор. Она обдумала ситуацию и в конце концов решила все-таки поделиться своим беспокойством с Верой. – Знаете, меня беспокоит Диана Фулбрук.

Вера мрачно смотрела на электрический камин, но при этих словах подняла голову:

– Вот как? Я слышала, что утром был какой-то переполох.

– Да, что-то странное. Она плохо выглядит. И успеваемость страдает.

– Небось какая-нибудь любовная драма приключилась летом, – сказала Вера. – И теперь она сохнет и пишет письма возлюбленному, заливая их слезами.

– Диана – разумная девочка, – возразила Элинор. – Такое на нее не похоже.

– Не смешите меня, – сказала Вера. – Где вы вообще видели разумных девочек?

– И у нее разногласия с отцом по поводу выбора карьеры, – добавила Элинор. – Не знаю, имеет ли это отношение к происходящему.

– По-моему, пустая трата времени, – сказала Вера. – У наших девочек не бывает карьеры. В лучшем случае работа.

Элинор задумалась, карьера у нее или работа, и пришла к печальному выводу, что, скорее всего, работа.

– Да и в любом случае, – добавила Вера, – карьера или работа, это ненадолго. Они потом все равно находят себе унылого мужа и заводят унылых детей.

– Диана хочет служить в полиции, – сказала Элинор, – а отец это не одобряет.

– В полиции? Господи. Тяжело ей придется.

– Да, надо будет иметь дело с весьма неприятными типами.

– Ага, с сослуживцами, – сказала Вера. – С другой стороны, сердцу не прикажешь. И она еще не самая буйная из наших девочек. Представьте себе только, что будет, если Эйприл Стивенс дать в руки полицейскую дубинку.

– В общем, не знаю, в этом дело или нет, но что-то ее явно беспокоит, – сказала Элинор. – Наверное, надо позвонить ее родителям в выходные.

– Сомневаюсь, что они сильно помогут, – сказала Вера, – если судить по опыту. Я понимаю, почему папаша недоволен ее желанием пойти в полицию. Считает, что такая работа не для девочек. Я бы плюнула и звонить им не стала.

– Но если Диана несчастлива, мне кажется, они должны об этом знать, – возразила Элинор.

– Девочки в ее возрасте и должны быть несчастливы. Им это нравится. Я считаю, пройдет.

Элинор в этом нисколько не была уверена, но Вера ее явно не поддерживала, и обсуждать Диану дальше особого смысла не имело, так что она решила сменить тему.

– Мистер Лэнгфилд вроде бы нормально осваивается. Не повезло, конечно, что все это с Дианой случилось на его первом уроке. Он, должно быть, перепугался.

– Мистер Лэнгфилд? – сказала Вера. – Он тут долго не протянет. Жалко, конечно, он у меня вызывает все больше интереса. Но к нашей учительской рутине он не приспособлен.

– Он же преподавал в Вестминстере, – напомнила Элинор. – Наверняка он грамотный учитель.

– Не знаю, с чего вы взяли, что в Вестминстере учителя грамотные, – сказала Вера и добавила, как будто только что вспомнив об этом: – К тому же ни в каком Вестминстере он не преподавал.

– В каком смысле? – Элинор решила, что снова перепутала Вестминстер и Винчестер – все эти мужские заведения, которые в жизни Элинор и учениц Св. Анны играют не больше роли, чем если бы они располагались на Луне.

– Он сказал, что знает мужа моей подруги, Родни Троубриджа, который там преподает математику.

– Ну?

– Да нет никакого Родни Троубриджа, – раздраженно сказала Вера. – Мне казалось, это очевидно.

– Вера! – воскликнула Элинор в ужасе. – Зачем вы его пытались подловить?

– Подловить? – удивилась Вера. – Так себе улов. Его легенда изначально не выдерживала никакой критики. Учитель, который добровольно меняет Вестминстер на нас. Абсурд. Я решила, что объяснений может быть два: либо он не сам уволился из Вестминстера, а его выгнали, либо что ни в каком Вестминстере он и не был. И, как видите, вторая версия оказалась правильной. Остается вопрос: зачем врать? Кристи кого угодно приняла бы с распростертыми объятиями независимо от квалификации и опыта, потому преувеличивать свои достижения не было никакого смысла. Если, конечно, он не скрывает что-то и вправду ужасное, такое, чего даже школа вроде нашей не потерпела бы. Надо сказать, Элинор, я не ждала, что встреча с новым учителем может пробудить во мне интерес, но теперь мне прямо любопытно.

– Надо же, – сказала Элинор. – Ну, у всего может быть невинное объяснение.

– Да что ж вы такая доверчивая, Элинор. Уверяю вас, объяснение будет еще какое виновное.

Спать Элинор легла в беспокойных мыслях о Диане и о Верином открытии относительно Мэтью Лэнгфилда. Она всегда плохо спала, еще с детства, и ясно понимала, что наступающая ночь покоя не принесет. Навалилось бесконечное уныние. Такое с ней иногда случалось поздним вечером или ночью. После смерти матери стало хуже. Смерть матери беспокоила ее и снилась по ночам задолго до того, как мать почувствовала первое недомогание. Она понимала, что когда матери не станет, она останется совершенно одна, что о ней никто больше не позаботится. Дурацкое беспокойство для женщины ее лет – но что поделать.

Нет, у нее, конечно, были друзья. Была Марго, ближайшая из оставшихся школьных подруг, – возможно, потому, что, в отличие от остальных, она так и не вышла замуж, они с Элинор оказались, так сказать, в одной лодке. Иногда на каникулах они с Марго ходили в пешие походы. Как правило, они хорошо ладили, хотя время от времени Элинор казалось, что Марго на нее давит (иногда Элинор задумывалась, не сама ли она провоцирует в людях такое отношение).

Были и друзья из педагогического колледжа, с которыми она оставалась на связи, были ее здешние коллеги. В общем и целом она была менее одинока, чем множество людей, и на здоровье не жаловалась; она понимала, что этому сползанию в жалость к себе надо сопротивляться. Но тоска, которая охватывала ее по ночам, порой бывала невыносимой. Интересно, думала она, нападает ли такое уныние на кого-нибудь еще? Она представила, как спросит у Веры: «Вы когда-нибудь плачете при мысли о том, как мы все одиноки?» Это ее ненадолго отвлекло, ей стало полегче, но вскоре тоска вернулась. Наверняка Вера плачет. Жизнь ужасна.

В такие мгновения ей представлялось, что краем глаза она заглядывает туда, где очутился когда-то ее отец, – в темноте столь чудовищной, что он не смог ее выдержать. Может быть, это тоже отцовское наследство, наряду с несколькими сотнями фунтов в облигациях и старыми наручными часами, которые по-прежнему исправны, – она надевала их каждый день. Но она-то все-таки не в плену. Ее не пытали, не морили голодом. В ее жизни мало что происходило. Жизнь почти не происходила. Отчаяние в эти мгновения казалось абсолютно несоответствующим тому спокойствию, в котором она жила. Никаких драм, никаких трагедий. Просто незамужняя учительница географии в третьеразрядной девичьей школе на английском побережье.

Это она прибиралась в комнате мисс Гамильтон после ее смерти – вызвалась сразу же, потому что иначе за это с мрачным удовлетворением взялись бы Линда и Труди, никаких добрых чувств к мисс Гамильтон не питавшие. Печальное это было занятие – раскладывать старые кардиганы и твидовые юбки по мешкам, стараясь не замечать, до чего они истертые. Складывать книги и письма мисс Гамильтон. Семьи у нее не было, кроме племянницы в Канаде, так что все в результате отправилось в Армию спасения – кроме писем. Элинор колебалась, не зная, предпочла бы мисс Гамильтон их сохранить или уничтожить, и в конце концов аккуратно упаковала и послала бандеролью племяннице.

Элинор задумалась, кому поручат разобрать ее пожитки, когда до этого дойдет. Как знать, не исключено, что она так и будет работать в Св. Анне, как мисс Гамильтон, из боязни отказаться от привычной школы, а может, просто некуда будет больше податься. Это направление мыслей было особенно опасным. По ночам именно будущее ужасало ее больше всего. Со дня на день неустойчивое финансовое положение школы грозило перерасти в откровенное банкротство. Больше поднимать оплату они не могут – если пытаться брать с родителей нормальные деньги, те отправят девочек в какую-нибудь приличную школу. Уникальное положение Св. Анны на образовательном рынке складывалось главным образом из дешевизны, готовности принять кого угодно и нежелания тревожить родителей без крайней нужды. Их школа не пыталась соответствовать современному миру. Удивительно, что она вообще так долго просуществовала. А без этой работы, думала Элинор, что с ней самой-то станет? Никакого другого дома у нее нет.

Теперь, вспоминая свою помолвку с Энтони, она полагала, что чувствовала тогда не столько любовь, сколько облегчение. Вряд ли это хорошо ее характеризует. Так что, возможно, она отчасти заслужила то, что произошло впоследствии (Элинор не была готова признать, что заслужила это полностью).

Надо вот что сделать, думала Элинор, надо встать и зажечь свет. В темноте все страшнее. Она надела халат, пошла в прихожую, зажгла торшер, взяла с полки потрепанный экземпляр «Доводов рассудка» и уселась в свое кресло.

Час спустя, уже немного успокоившись, она все еще читала. В дверном проеме – видимо, по дороге в туалет – возникла Вера.

– Что, темная ночь души?[6]

Элинор хотелось ответить утвердительно, но она сомневалась, что Вера предложила бы ей занять соседнюю комнату, зная о ее склонности к темным ночам души. Так что она с наигранной легкостью сказала:

– Да просто что-то не спится.

Вера кивнула:

– Ужас. Рагу было очень жирное, правда? Мне тоже жирная еда перед сном потом не дает заснуть.

Элинор сделала вывод, что Вера вряд ли когда-нибудь не смыкает глаз в тисках экзистенциального ужаса.

К утру худшее миновало. Элинор не выспалась, была бледна и чувствовала себя измотанной, но при свете дня безумие отступило. Умываясь и одеваясь, она решила, что не должна позволять себе лениться. Не думать все время о своих невзгодах. Эти мучения – просто вид жалости к себе.

Была суббота; после завтрака Элинор обнаружила Диану в общей комнате шестого класса. Она с подругами играла в бабки. Девочки были увлечены игрой, и Элинор некоторое время стояла в дверях, наблюдая за ними. Был как раз ход Дианы; шарик она бросила аккуратно, а бабки собирала неуклюже – попыталась сгрести их, но не успела сделать это вовремя.

Ее ход завершился, и Элинор подозвала ее к себе.

– Как ты себя сегодня чувствуешь?

– Нормально, – сказала девочка.

– Лучше спала?

– Немного лучше.

Она и выглядит чуть получше, подумала Элинор, не такая измученная, как накануне, и немного порозовела.

– Есть планы на сегодня?

– Только домашка, – сказала Диана. – В эти выходные я в Саутхейвен не еду. Мы с Эйприл попозже займемся дневниками.

У всех девочек были дневники. В бесконечные выходные и заниматься-то было больше особенно нечем. Элинор иногда казалось, что девочкам надо бы предоставить больше возможностей для какой-то деятельности, но мисс Кристи не питала к этому склонности (все виды деятельности, как правило, требовали дополнительных расходов). Лучшее, на что девочки могли рассчитывать, – это поездка в Саутхейвен раз в три недели (отдельными группами, по очереди) под надзором тех учителей, которым досталось дежурство по городу в конкретный уик-энд. Саутхейвен был всего лишь непримечательным крошечным городком в десяти милях от побережья (и школы), но поездки туда всегда возбуждали нездоровый энтузиазм. Девочки неизменно бежали в «Вулвортс», где некоторые из них теряли человеческий облик возле прилавка с конфетами. (В частности, Вере как-то раз пришлось повалить на пол, а затем вытащить из магазина, всю в соплях, Глорию Маллеркинс из шестого класса после того, как она сцепилась, в буквальном смысле, с другой девочкой из-за порции банановых зефирок.)

– Зайди ко мне завтра, дай знать, как у тебя дела, – попросила Элинор. – Я буду в своем классе после обеда.

– Хорошо, мисс, спасибо, – кивнула Диана и вернулась к подругам.

Элинор провела остаток первой половины дня, проверяя работы и составляя планы уроков. По субботам после обеда школьный микроавтобус снова покидал парковочное место, доставляя учительниц, не занятых дежурством, в Саутхейвен, чтобы дать им шанс походить по магазинам и выпить чашку чая в кафе «У Бетти» без риска столкнуться с воспитанницами.

Элинор решила, что ей не помешает съездить в город, а то если остаться в одиночестве, ее снова охватят мрачные размышления.

В два часа, садясь в автобус вместе с Верой, она с ужасом увидела, что Мэтью Лэнгфилд решительно направляется в их сторону. В этот день ей совсем не хотелось болтать с малознакомым человеком (особенно с этим, который уже успел вызвать у нее определенные подозрения). Тем не менее Мэтью сел на ближайшее место через проход, и Элинор мысленно собралась с духом, готовясь к светской беседе.

Однако на этот раз за рулем была сама мисс Кристи, а когда она брала на себя эту обязанность, поездка превращалась в рейд бесстрашной бригады «скорой» во время лондонского «Блица». Ее водительская манера смогла отвлечь Мэтью в достаточной степени, чтобы он не пытался начать разговор. Он сидел, вцепившись в сиденье перед собой так, что у него побелели костяшки пальцев, пока машина неслась по узким проселочным дорогам, подпрыгивая на выбоинах, с визгом проходя повороты и задевая бортами колючие живые изгороди.

Через двадцать минут мисс Кристи высадила свою несколько пришибленную команду (всех слегка мутило) на муниципальной парковке на краю города. Зарядил дождь. Саутхейвен отличался собственным микроклиматом – там всегда моросило.

– Встречаемся здесь в пять часов, – сказала мисс Кристи, – чтобы вернуться к ужину заблаговременно.

– Если выживем на обратном пути. – Вера подняла капюшон своего макинтоша. – Вы что будете делать? Я в «Маркс и Спенсер».

– Да у меня нет никаких конкретных планов, – ответила Элинор. – Наверное, пойду в «Кинг» (это был букинистический магазин на главной улице), а потом к «Бетти» на чашку чая.

– Ну, может, потом там увидимся, – сказала Вера.

К ним приблизился Мэтью Лэнгфилд, который явно не отошел еще от дорожных впечатлений.

– Что порекомендуете здесь повидать новичку? – спросил он со своей всегдашней улыбкой, которая после Вериных разоблачений казалась Элинор еще более фальшивой.

– Понятия не имею, – тут же отозвалась Вера. – Я вот иду в «Маркс» за нижним бельем.

Он густо покраснел, и Элинор стало его жалко.

– Тут очень милый букинистический, – сказала она. – Я как раз туда собираюсь. Не хотите? – А она так надеялась, что окажется в «Кинге» одна.

Он согласился с какой-то трогательной готовностью. Вера откланялась и рванула вперед, хотя вообще-то всем им нужно было в одну сторону. Элинор и Мэтью тоже двинулись по направлению к центру, но не столь стремительно.

– Приятное местечко, да? – сказал Мэтью, когда они прошли башню с часами и здание старого рынка. – Старомодное такое.

– Да, наверное, после Лондона тут все кажется старомодным.

Элинор уже жалела, что предложила ему присоединиться, хотя отказать, не нагрубив, было бы затруднительно. Но, может, и следовало нагрубить? Она же ничем ему не обязана. И он что, их всех обманывает? Потешается над ними?

– Мне Лондон никогда не нравился, – неожиданно сказал он. – Мне казалось, что я к нему плохо приспособлен.

Она с удивлением посмотрела на него:

– Слишком энергичный и суетливый? Так многие считают, наверное.

– Не слишком энергичный. Слишком… не знаю. – Он улыбнулся ей почти извиняющейся улыбкой. – Трудно понять, куда тебе надо деться. Если ты не остаешься там, где родился, куда надо отправиться? Как принять решение?

Элинор молчала, сочтя вопрос риторическим. Но тут он добавил:

– Вот вы, вы где выросли? И что вас заставило переехать сюда?

– Недалеко от Чичестера, – сказала Элинор. – Так что я не слишком далеко уехала. Наверное, поэтому я здесь и очутилась. Близко от родителей.

– Они живы?

– Нет. – После паузы ей пришло в голову, что и его надо спросить. – А ваши?

– Нет. У меня только брат остался, там, в Норфолке.

Она кивнула. Они как раз подошли к «Кингу», и Элинор собиралась толкнуть дверь, но он быстро шагнул вперед, чтобы открыть и пропустить ее. Дверь открывалась внутрь, и композиция получалась неуклюжая; Элинор пришлось протиснуться мимо Мэтью, чтобы войти. Показная галантность ей не понравилась. Звякнул колокольчик, пожилой продавец за стойкой поднял голову и внимательно оглядел посетителей, не выказывая ни узнавания, ни доброжелательности, хотя Элинор бывала в магазине, наверное, не меньше сотни раз, после чего вернулся к своему чтению.

– Я пойду посмотрю художественную литературу, – сказала Элинор.

Она с потаенным вздохом была готова к тому, что он за ней последует, но он изобразил деликатность и отправился к полкам с книгами по истории.

Элинор неторопливо листала книги. Она обнаружила «В краю лесов», один из тех немногих романов Гарди, которые она не читала, старое издание хьюзовского «Ястреба под дождем» и «Сына президента» Фэй Уэлдон. Довольная своей добычей, она отнесла книги к стойке. Как обычно, владелец принял однофунтовую монету и с отвращением уставился на нее[7]. Потом сказал:

– Вообще-то банкноты пока что законное платежное средство.

– Конечно, – сказала Элинор.

– Вы не обязаны сразу сдаваться. Они этого ждут, но вы не должны сразу опускать руки.

Кто эти «они»? – подумала Элинор. В разговорах с букинистом это никогда и не прояснялось.

– Ну, я не против монет, – сказала она.

– Вы позволяете им что-то отнять без боя – и кто знает, чего они захотят в следующий раз, – сказал продавец. – Когда они пришли за шиллингами, я молчал…

Элинор пробормотала что-то в знак согласия, принимая сдачу.

– Потом придут за нашими марками, – сказал он ей вслед. – Оглянуться не успеете, придут и за самой королевой.

Мэтью поймал ее взгляд – он стоял у полки с биографиями недалеко от входа – и с улыбкой закатил глаза. Как будто они заговорщики, а то и друзья.

– Пойдемте теперь выпьем чаю? – предложил он.

Элинор безропотно согласилась. Она хотела выпить чаю, и, видимо, без него это теперь не удастся. Но Элинор снова обратила внимание на то, что рубеж между вежливостью и пассивностью почти незаметен. Наверное, неудивительно, что волевого человека вроде Веры она раздражает.

В городе было только две чайных, и поскольку никого, имеющего отношение к школе, в «Уютный чайник» не пускали с 1979 года (что было несправедливо, поскольку инцидент произошел со школьницами, а не с преподавательским составом), все неизменно оказывались в «Бетти». Элинор не возражала, «У Бетти» было милым местом. Чайная открылась во времена, когда Элинор еще не преподавала в Св. Анне, мисс Гамильтон уверяла, что чуть ли не до войны. Оставалось неясным, стирал ли кто-нибудь скатерти за истекшее время.

Оба заказали по чайничку чая. Элинор выбрала песочное печенье, Мэтью – фруктовый скон.

– Как прошли первые уроки? – спросила Элинор, когда они сделали заказ.

Он печально улыбнулся:

– Девочки оказались не совсем такими, как я ожидал.

– А чего вы ожидали?

– Я думал, они будут более… покладистыми. В смысле, по сравнению с мальчиками.

– А!

– Глупо было этого ожидать, – сказал он, – теперь-то я понимаю.

Им принесли чай и выпечку. Два отдельных чайника, Элинор это всегда ценила. Она понимала, что чай в чайнике должен настояться, чтобы достичь предпочтительной для нее крепости, но налила себе сразу же, чтобы сделать паузу в общении. Мэтью поступил так же. Некоторое время они были заняты ритуалом помешивания, передачи друг другу маленького кувшинчика с молоком и отхлебывания первого глотка недозаваренного чая.

– Ну и конечно, еще эта бедная девочка, которой стало плохо на первом же моем уроке, – сказал Мэтью.

– Диана, – кивнула Элинор, аккуратно разламывая песочное печенье надвое. – Да, неудачно получилось.

– Остальных было практически невозможно утихомирить после того, как ее увели. – Он откусил кусок от скона, к подбородку, прямо под нижней губой, прилипла большая крошка. Элинор изо всех сил постаралась не пялиться на нее. – Как она там?

– В порядке. Медсестра говорит, что все будет нормально.

– Странно это все. – Он снова укусил скон, и крошка, к облегчению Элинор, упала. – Какой-то припадок, как вам кажется?

– Это же только рука, – сказала Элинор, – и продолжалось совсем недолго. – Но она снова забеспокоилась, вспоминая бледное, изможденное лицо Дианы. Она добавила, стараясь успокоить скорее себя, чем Мэтью: – Иногда наши тела ведут себя странно. – От слова «тела» ей стало неловко. Глупость какая, укорила она себя.

Какое-то время они пили чай молча.

Мэтью наконец заговорил:

– Вам не бывает одиноко? Тут такая уединенная жизнь, в этой школе на краю утеса.

– Вдали от общества? – отозвалась она с улыбкой.

– Ну, не в том смысле, что вы от всего защищены. Просто очень далеко от всего, нет?

– Вряд ли любому подойдет, – согласилась Элинор. – Но я думаю, некоторым людям нужен покой.

– А он тут есть?

– Ну вы должны были заметить.

– Я не имею в виду пейзаж и прочий антураж, – сказал он. – Но… вы чувствуете покой? Мне иногда кажется, что если человеку трудно найти покой, ему будет трудно где угодно.

Элинор не вполне понимала, о себе он говорит или о ней. Она осторожно сказала:

– Мне не кажется, что человеку может быть всегда спокойно. А вы думаете, так бывает?

Он поставил чашку на стол.

– Я всегда поражался тому, как невозможно понять, что происходит в голове у другого человека. Ты понятия не имеешь, какой кажется жизнь кому-то другому, не тебе.

– Ну, можно постараться встать на место другого, – сказала Элинор, мысленно поморщившись от собственной чопорности.

– Да, но все равно мы лишь пытаемся встать на чье-то место. То есть если вы сочувствуете другим людям, вы просто представляете себе, что это вы, – и в результате сочувствуете себе, нет?

Он склонен, что ли, к таким вот разговорам, подумала Элинор. Она для этого недостаточно выспалась. Вера однажды сказала, что в ней есть что-то, вызывающее людей на откровенность. (В этом наблюдении слышалось явное порицание.)

Увидев ее выражение лица, Мэтью сказал:

– Простите. Не знаю, что на меня нашло. Налить вам еще чаю? – Он резко потянулся к чайнику и опрокинул кувшинчик с молоком. – Черт! Простите. – Торопливо хватая салфетки, он попытался вытереть лужицу на столе. – На вас попало?

Несколько капель на юбку попало, но Элинор сказала:

– Нет-нет. Не беспокойтесь.

Она помогла ему промокнуть молоко, и поскольку его действия были достаточно бурными, чтобы привлечь внимание, официантка принесла им новый кувшинчик.

Мэтью притих и словно пал духом. С преувеличенной осторожностью он налил Элинор чаю в ее пустую чашку, потом себе из второго чайника, так и не открыв рта. В Элинор снова проснулась жалость.

– Вы хотите когда-нибудь вернуться в Норфолк? – спросила она.

– Чтобы там поселиться? Нет. Местность, откуда я родом, всегда казалась мне слишком уж тесной. Все про всех вокруг всё знают.

– Ну, – сказала Элинор, – не сомневаюсь, что в Святой Анне вам понравится.

Он засмеялся.

– Тут, пожалуй, по-другому. Все-таки люди не знают каждую мелочь, которая с тобой произошла, все, что ты делал с рождения до нынешней минуты. В новой школе можно начать жизнь с чистого листа. Даже если все, что происходит дальше, уже всем известно.

Элинор на минуту представила, что устроилась в другую школу, начала с чистого листа. Тогда никто бы ничего не знал про Энтони. И, кто знает, вдруг она сумела бы произвести впечатление человека более интересного – если бы можно было все отмотать назад и начать сначала.

Мэтью будто прочитал ее мысли:

– А вы всегда хотели быть учителем географии?

Элинор печально улыбнулась:

– Да как вам сказать.

Стать учительницей ей посоветовал отец, ему хотелось, чтобы у дочери была надежная, стабильная работа. Он был спокойный человек, из него самого получился бы отличный учитель. Когда она была подростком, он учил ее древнегреческому, в дополнение к латыни, которой она занималась в своей гимназии, и с бесконечным терпением вел ее по следам Геродота, а потом Гомера, со старым томиком Уайлдинга, стоявшим на книжной подставке посередине стола. К тому времени он вернулся к юридической практике, но кошмары его так и не отпускали – она все слышала через стену, хотя это никогда не обсуждалось. В день его смерти именно она его и обнаружила. Ей понадобилось много лет, чтобы осознать, что это вряд ли входило в его планы.

– Возможно, я предпочла бы преподавать древние языки, – сказала она и сама себе удивилась. – Но вакансий не было, да и не то чтобы я так хорошо их знала.

Он посмотрел на нее с интересом:

– Не знал, что вы классик.

– Да нет. Не совсем. – Она с раздражением почувствовала, что краснеет. – Я училась в педагогическом колледже, а не в университете, так что сильно погрузиться в предмет не получилось, даже если брать географию.

Дверь открылась, в помещение ворвалась струя прохладного воздуха, и они почти виновато оглянулись на вошедшую в кафе Веру.

– Привет. Вижу, у вас тут прямо рандеву.

– Присоединяйтесь, – торопливо сказала Элинор, злясь на собственное смущение.

Вера села на свободный стул за их столиком и энергично помахала рукой официантке.

– Как успехи с покупками? – спросила Элинор.

– Да у них моего размера не было, – пожаловалась Вера. – Безобразие. Я от «Маркса» такого не ожидала.

Подошла официантка.

– Чайник чая, пожалуйста, – попросила Вера, – и кекс «Баттенберг».

Официантка моргнула.

– «Баттенберга», к сожалению, нет.

– «Баттенберг», – сурово сказала Вера, – мой любимый десерт.

– Извините, – сказала официантка.

– Ну и почему его у вас нет? – спросила Вера.

Официантке было чуть за двадцать, так что Вера обращалась к ней с таким же нетерпеливым видом, как к ученицам, не подготовившим домашнюю работу по латыни.

– «Баттенберг» подают в «Уютном чайнике», – сказала Элинор в попытке разрядить обстановку.

– Ну и что мне делать, раз туда я попасть не могу? – Вера снова посмотрела на официантку: – Вы должны обеспечить «Баттенберг». Это простой рецепт. Тут не нужно быть Эйнштейном.

– У нас сегодня есть хороший бисквит «Виктория», – робко сказала официантка.

– Ваш бисквит всегда суховат, – заметила Вера.

– У нас есть кофейно-ореховый торт, морковный пирог…

– Морковный пирог? Вы хотите сказать, что люди в своем уме заказывают морковный пирог?

– Я тут брала бисквит «Виктория», – вставила Элинор. – Он очень неплох.

– Ну ладно, – великодушно сказала Вера. – Несите мне ваш сухой бисквит «Виктория». – Когда официантка отошла – но все еще находилась в зоне слышимости, – она добавила: – Заведение катится к чертям.

– А что за «Уютный чайник»? – спросил Мэтью.

– Другое кафе, – ответила Вера. – Намного лучше. Но нам всем туда вход заказан. Несколько лет назад одна из младших девочек подожгла там одноклассницу.

– О боже, – сказал Мэтью.

– Да, подожгла ей юбку свечой. А дальше огонь перекинулся на скатерть, и можете себе представить, как на это отреагировали остальные девочки. Паника, вопли, перевернутые столы. Наша школьная форма, к счастью, в основном из синтетики, которая горит очень медленно. Так, скорее, тлеет. Кто-то выплеснул на загоревшуюся девочку графин воды, на этом все и кончилось. А вот из скатертей получился мощный костер. Обои тоже загорелись – короче, пока все не потушили, суматоха была знатная. Заведение не открывалось еще несколько недель, и нас туда с тех пор не пускают. Ужасно. «Баттенберг», – подвела итог Вера, – у них был отличный.

– Они, может, и простили бы нам пожар, – сказала Элинор, движимая чувством справедливости, – но было и другое. Девочки спортивного интереса ради воровали там пакетики сахара, чтобы добавлять его в школьную еду, и раз-другой сбежали оттуда, не заплатив. А, и еще, – с энтузиазмом добавила она, вспомнив про один случай, – одна девочка, она уже не учится у нас, изображала – надо сказать, весьма убедительно, – будто она из династии Габсбургов, и требовала имбирные коврижки и штрудель. Так что я думаю, пожар был просто последней каплей.

– А из девочек-то кто был поджигателем? – спросил Мэтью.

– Луиза Адлер, – ответила Элинор. – Она сейчас в шестом.

– В одном из моих классов! – На лице Мэтью отчетливо читался ужас.

– Ну, следите за внезапными возгораниями, – сказала Вера. – А, вот! – Ей принесли десерт. Она откусила кусок и мрачно покачала головой: – Сухой как Сахара.

– Опасная личность, судя по всему, – сказал Мэтью.

– Опасная, – кивнула Вера. – Но такое часто в этом возрасте. В прошлом году одну девочку ее так называемые подруги заперли в музыкальной комнате. Она провела там почти три дня, прежде чем ее нашли, что, кстати, говорит нам о том, как ответственно относятся наши девочки к музицированию. Ей повезло – в поддонах под горшками с цветами скопилось немного воды, и она ее пила. Положительный эффект в том, что к моменту освобождения гаммы она играла несопоставимо лучше.

Мэтью уже некоторое время смотрел на Веру расширенными глазами, и Элинор решила, что разговор надо бы направить в другое русло.

– Вы всегда хотели преподавать историю? – спросила она.

– Хм, – отозвался Мэтью. – Да, пожалуй. Прошлое меня всегда очень интересовало. Римляне и все такое.

– По-моему, римляне страшно переоценены, – заметила Вера. – Типичные мужланы, гонору много, а тонкости никакой. Ну, есть несколько исключений. Цезарь, Тацит. Вергилий, если сощуриться.

Мэтью улыбался.

– Сложно, наверное, все время учить людей литературе, созданной мужчинами, которых вы так не любите.

– Не люблю? Господь с вами. Они же не виноваты в том, что они такие, какие есть. Ну и потом, чему-то же учить надо.

– Элинор мне вот как раз говорила, что предпочла бы преподавать древние языки. – Мэтью глянул на Элинор.

– Да нет, – сказала она, смутившись от того, что этот полузабытый план снова всплыл при Вере. – Просто была у меня такая дурацкая идея.

– Да ладно, Элинор, – сказала Вера. – Я же вас видела посреди ночи с Демосфеном.

Звучит как что-то скабрезное, подумала Элинор.

– Интересно, многие ли в конечном счете занимаются тем, чем и хотели заниматься, – сказал Мэтью.

– Немногие, – тут же отозвалась Вера. – Что, на мой взгляд, только к лучшему.