В пятницу – хотя Элинор становилось все труднее отслеживать, какой сегодня день, – от нормального расписания не осталось уже даже видимости.

В актовом зале, по которому гулял сквозняк, тесно расставили ряды стульев. Уместить всех оказалось непросто, потому что, кроме оставшихся в школе учениц и сотрудников, пришли еще некоторые родители и толпа журналистов (которых по возможности постарались упихать в задние ряды; Элинор успела увидеть в их числе Энтони – он пытался поймать ее взгляд). Попечители устроились в первом ряду.

Элинор села с остальными преподавательницами (места для них были отведены с обеих сторон зала). Рядом сидела Вера, всем своим видом выказывая, как нелегко ей сдерживаться. Пока собрание не началось, Элинор оглядела присутствующих девочек. Многие из них подергивались и дрыгались – как и остальные преподавательницы, она уже наловчилась это отслеживать. Элинор надеялась, что родителям и журналистам будет непросто отличить эти спазмы от обычного беспокойного бурления в толпе школьниц. Но если уж научился видеть симптомы, то становилось не по себе. Пока Элинор оглядывала учениц, Рози Бакли (первый год, 12 лет) резко дернула плечом вперед – один раз, другой, третий. Где-то в глубине зала вверх взлетела рука, хотя кому из девочек она принадлежала, было не видно. Рука опустилась, снова поднялась, снова опустилась. Вот это не заметить будет трудно, подумала Элинор.

На сцене находилось четверо мужчин, трое – в костюмах, один – судя по всему, в униформе старшего офицера полиции. Они сидели в ряд, и выглядело это так, подумала Элинор, как будто они сейчас все заиграют на блокфлейтах. Она узнала одного из них – доктора Холливелла, молодого врача, которого она видела в больнице, когда навещала Диану. Ему явно было неловко в пиджаке, неловко на сцене и в целом неловко. Рядом с ним сидел мужчина постарше, темноволосый и бородатый, который, как ей показалось, напоминал Йоркширского потрошителя – не слишком удачное сходство, учитывая обстоятельства. Потом мертвенно-бледный тип с унылым лицом и редкими седыми волосами. Замыкал ряд полицейский, который казался особенно мощным и массивным на фоне субтильного унылого соседа.

Когда мисс Кристи появилась на сцене, шум в зале снизился до легкого гудения, а когда она заговорила – прекратился полностью.

– Спасибо всем, что пришли на наше собрание, хотя нам пришлось созвать его так внезапно, – начала она.

Слева от Элинор вдруг произошло какое-то движение. В боковую дверь ворвалась Луиза Адлер, как обычно, в сопровождении Иды Кэмпбелл. Головы повернулись в их сторону. Мисс Кристи тоже взглянула на девочек, слегка подняв брови. Элинор решила, что ей следует сделать замечание.

– Луиза, Ида, опаздываете, – сказала она тихо.

– Простите, мисс, – прошептала Луиза тоном не слишком покаянным.

Мисс Кристи снова заговорила, объясняя, что органы здравоохранения попросили ее собрать всех в этом зале, чтобы сообщить важные новости.

– Мы пропустили завтрак и объявления не слышали, – извиняющимся тоном прошептала Ида, подходя к Элинор.

– Зато Spandau Ballet[15] не пропустили, – сказала Луиза, кивнув в сторону четырех мужчин на сцене.

Вера хрюкнула, но Элинор постаралась выдержать суровость и сказала:

– Вам придется сесть здесь, рядом с нами. Мест больше не осталось.

Луиза и Ида послушно уселись на два свободных стула рядом с Элинор. Когда Ида села, у нее задергалась рука; Элинор увидела, что Луиза прижалась к ней, блокируя руку.

Мисс Кристи к этому моменту покинула сцену, и на ее место вышел бледный печальный седовласый мужчина. Довольно писклявым голосом он объявил, что его зовут доктор Кристофер Стивенсон и он региональный медицинский управляющий и одновременно медицинский управляющий Агентства по гигиене окружающей среды. Прозвучало это так, будто он сгибается от непосильной ноши. Он представил остальных мужчин с таким видом, словно собирался прочесть над ними надгробную речь.

– С нами два врача из числа тех, что наблюдают девочек в больнице, – старший невролог доктор Джеймс Холливелл и старший психиатр доктор Джон Тиллард.

Доктор Тиллард был мужчина с черной бородой. При упоминании психиатра в зале возникло замешательство; некоторые стали перешептываться.

– И Доминик Хорнер, начальник полиции графства. Я надеюсь, сегодня у них будет возможность внести ясность и ободрить вас, – сказал доктор Стивенсон, однако его тон не внушал особых надежд.

– Я уже ободрилась, – пробормотала Луиза.

– Луиза, хватит! – сказала Элинор.

– Вы все знаете, что мы прошли через тяжелые испытания, – продолжал доктор Стивенсон. – На протяжении последних недель у многих девочек развились разнообразные моторные симптомы, включая тики и подергивания в конечностях. У некоторых из них процесс дошел до судорог, и они были госпитализированы. Мы понимаем, что все причастные волнуются, и причина заболевания стала предметом обсуждения и беспокойства. Мы наконец можем поделиться с вами некоторыми соображениями относительно их состояния. Но сначала я хотел бы дать слово начальнику полиции.

Доктор Стивенсон вернулся и сел, а его место занял полицейский. Глубоким и сильным голосом он произнес:

– Я могу заверить вас, что в настоящее время мы не располагаем никакими данными о наличии преступного умысла в происходящем. (Кажется, он этим не очень доволен, подумала Элинор.) Разумеется, наше расследование продолжается.

В зале немедленно поднялась рука журналиста.

– Если можно, не задавайте вопросов сейчас, – сказал доктор Стивенсон. – Для этого отведено достаточно времени в конце заседания.

Элинор показалось, что замечание полицейского не слишком понравилось доктору Холливеллу. Он наклонился к Стивенсону и стал ему что-то шептать на ухо, а тот только мотал головой в ответ.

Полицейский сел, на его место снова вышел доктор Стивенсон.

– С точки зрения экологической безопасности мы изучили площадку тщательно – весьма тщательно – и не нашли никаких токсинов или загрязняющих веществ, которые могли бы вызвать у девочек такие симптомы. Мы убеждены, что территория школы опасности не представляет.

Элинор услышала недовольный шепот в зале. У нее складывалось впечатление, что хотя аудиторию нельзя было назвать враждебно настроенной, отношение к мужчинам на сцене оставалось весьма настороженным.

– Теперь я передам слово врачам для обсуждения диагноза, – сказал доктор Стивенсон в прежней недовольной манере. – Доктор Холливелл?

Доктор Холливелл встал, сунул руки в карманы, снова вытащил. Потом заговорил, это явно была подготовленная речь.

– Случай оказался непростым, и в ходе диагностических и лечебных процедур мы изучили все возможности. Мы исключили соматические и инфекционные заболевания в качестве источника симптомов и пришли к выводу, что пациентки страдают от заболевания, известного как конверсионное расстройство. Иными словами, их симптомы имеют психологическую подоплеку.

По залу прошла рябь, но доктор Холливелл либо не заметил ее, либо решил проигнорировать.

– Из этого диагноза есть одно исключение – это первая девочка, у которой развились симптомы. Мы считаем, что у нее вирусное заболевание. Вероятно, дебют ее симптомов оказался катализатором вспышки конверсионного расстройства у остальных. Она остается под нашим наблюдением в отделении неврологии. Остальными девочками будут в основном заниматься сотрудники психиатрического отделения. Теперь я передам слово доктору Тилларду, который более подробно объяснит, в чем суть конверсионного расстройства.

Доктор Холливелл вернулся на место с видом, как показалось Элинор, некоторого облегчения.

Встал бородатый мужчина. Он разгладил пиджак, прежде чем начать, и после этого явно задумался, что делать с руками. Поколебавшись, он неловко сцепил их перед собой и начал говорить довольно педантичным тоном:

– Конверсионное расстройство – сложное заболевание, которое напрямую затрагивает взаимоотношения сознания и тела, то есть одну из главных проблем психиатрии. Понять природу соматоформных расстройств непросто. Собственно, чтобы разобраться в корнях того, что мы сегодня называем конверсионным расстройством, следует обратиться к деятельности Поля Брике в Париже девятнадцатого века…

Доктор Холливелл резко прокашлялся, явно не считая, что обращение к деятельности Поля Брике в Париже девятнадцатого века принесет хоть какую-нибудь пользу.

Доктор Тиллард, казалось, внезапно опомнился. Переступив с ноги на ногу, он сказал:

– Когда мы имеем дело с конверсионным расстройством, физические симптомы возникают без какой-либо первичной органической причины. Мы пока что не полностью понимаем, с чем это связано; согласно одной из теорий, подсознательный или подавленный психологический стресс как бы преобразуется, конвертируется в физические симптомы, что, собственно, и дало название расстройству. Когда мы имеем дело с несколькими связанными между собой случаями конверсионного расстройства, мы обычно говорим о «массовой истерии», или, выражаясь более современным языком, о «массовом социогенном заболевании». В этих случаях речь идет о существенной степени психологического заражения. Вспышка с большей вероятностью происходит в закрытых сообществах вроде школы-интерната, и девочки-подростки – одна из самых предрасположенных социальных групп. Но процесс этот бессознательный. Мы должны подчеркнуть, что девочки не воспроизводят свои симптомы намеренно. Мы планируем начать психологическое обследование, лечение и физиотерапию, которые помогут им вернуться в привычное состояние.

Он сел, что должно было означать, что он закончил.

Поскольку вся ключевая информация была обнародована, доктор Стивенсон – который в качестве председателя отвечал за ведение заседания – сказал:

– Ну вот, теперь, я думаю, можно перейти к вопросам.

Элинор казалось, что пока что настроение зала было почти под контролем; определенное напряжение чувствовалось, и все же, пока врачи выступали, его удавалось сдержать. Но стоило перейти к вопросам, как атмосфера заметно накалилась.

Первым встал мужчина из первых рядов – видимо, кто-то из родителей.

– Как сознание может повалить человека и заставить его дергаться, когда при этом ничего по-настоящему серьезного у него нет? Мне это кажется притянутым за уши.

Часть зала одобрительно загудела.

Никто из специалистов на сцене не успел еще ничего сказать, как встал еще один мужчина:

– Моя дочь ходить больше не может, так у нее дергаются ноги. Вы серьезно хотите сказать, что это все у нее фантазии?

Этого человека Элинор опознала как отца Мэри Максвелл. Голос у него слегка дрожал – трудно было сказать, от гнева или от волнения.

Ему ответил доктор Тиллард:

– Я понимаю, что такой диагноз трудно принять. Взаимосвязь сознания и тела еще плохо изучена…

Элинор сразу поняла, что этого говорить не следовало. Доктор Тиллард, видимо, тоже это осознал. Он на мгновение умолк, что позволило отцу Мэри его перебить:

– Если это плохо изучено, почему вы с такой уверенностью диагностируете истерию?

Первый мужчина, который так и не сел, добавил:

– Двух недель не прошло, как девочек госпитализировали, а вы уже решили, что это все психология. По-моему, вы поторопились. Вы серьезно считаете, что исключили все остальное? Вот прямо все?

Доктор Холливелл ответил, явно стараясь пройти между подводными камнями:

– Как я уже упомянул, мы провели ряд анализов и можем уверенно говорить, что симптомы девочек не вызваны никакой подспудной органической причиной. Мы также изучили характеристики их судорог. У них нет никакого сходства с типичными эпилептическими судорогами, и ЭЭГ не показывает никакой аномальной электрической активности мозга, которую можно было бы ожидать. Нет такой зоны мозга, которая при воздействии на нее или при патологии вызывала бы тот букет симптомов, с которым мы имеем дело. Мы абсолютно уверены, что они вызваны психологическими процессами. Природу и разброс этих симптомов ничто иное объяснить не может.

Часть аудитории этим, видимо, удовлетворилась, но мужчина, задавший вопрос первым, сказал:

– По крайней мере, вы ничего больше не готовы рассматривать.

– Есть ли еще у кого-нибудь вопросы? – со значением сказал доктор Стивенсон.

Немедленно подняли руки все журналисты на задних рядах, и доктор Стивенсон, поколебавшись, видимо, решил, что с ними будет легче иметь дело, чем с подозрительными родителями.

– Да, прошу вас, дама в заднем ряду.

Журналистка встала.

– У меня вопрос к представителю полиции. Человек, которого вы арестовали, учитель, – его по-прежнему подозревают в каком-то преступлении?

– Обвинений предъявлено не было, – ответил полицейский.

– Но он в чем-то подозревается? У него ведь криминальное прошлое? Вы сказали, что расследование продолжается.

Полицейский вздохнул и с некоторым сожалением сказал:

– Его больше не подозревают в том, что он хоть как-то замешан в этом деле.

Элинор выдохнула.

– Ну вот, – прошептала Вера, – значит, оправдали. Не то чтобы на нынешнем этапе это имело большое значение.

– Тогда почему вы его задержали? – спросила журналистка.

– Я не могу давать дополнительных разъяснений.

– Следующий вопрос, – сказал доктор Стивенсон. – Да, пожалуйста, мужчина в голубом пиджаке.

Энтони. Элинор бросила на него быстрый взгляд и тут же отвела глаза.

– Это вопрос к представителю экологической службы, – сказал Энтони. – Вы вполне уверены, что токсины окружающей среды можно исключить из рассмотрения? Рядом со школой расположены поля, которые обрабатывают органофосфатами, и сильный ветер, типичный для этих мест, легко мог задуть какое-то количество химикатов на территорию школы. Девочки могли целыми днями дышать опасными пестицидами.

В аудитории раздались беспокойные возгласы.

Доктор Стивенсон сказал:

– Мы тщательно изучили территорию на предмет загрязнений и ничего не обнаружили. Анализы крови девочек это подтверждают.

Большинство присутствующих это явно успокоило, но Энтони не отставал:

– Ну а что вы еще можете сказать. Правительству вряд ли хочется дать людям знать, что девочек травят пестицидами, которые используют по всей стране. Вы только представьте, какой поднимется скандал, о каких суммах компенсации пойдет речь.

– Не были они отравлены, – встрял в разговор доктор Холливелл. – Нет никаких признаков отравления.

– А ваша версия все лучше объясняет, да? – сказал Энтони. – Конверсионное расстройство? Истерия? Чушь какая. Мы вроде уже не в викторианские времена живем. А может быть, вы используете этот диагноз, чтобы скрыть что-то другое?

Доктор Холливелл смотрел на него нахмурившись. Вопрос явно вывел его из себя, но Элинор видела, что он в сложном положении – чем больше ты пытаешься отрицать заметание следов, тем больше всем кажется, что тут есть что заметать. После паузы доктор Холливелл сказал:

– Клиническая картина говорит сама за себя. И нет никаких симптомов отравления пестицидами.

– Мне кажется, вы просто схватились за самый удобный диагноз, – сказал Энтони.

– В конверсионном расстройстве нет ничего удобного, – обиженно сказал доктор Тиллард.

– А девочка, которая действительно больна, – сказал другой журналист, – с ней что?

Доктор Холливелл поколебался, прежде чем сказать:

– Мы пока точно не знаем.

– Вы не можете диагностировать ее заболевание? А в остальных случаях вы диагностировали очень уверенно. Как вы можете быть так уверены в одном и не уверены в другом?

– У нее непростое заболевание, – сказал доктор Холливелл. – К тому же тут следует соблюсти врачебную тайну.

– Врачебные тайны остальных девочек вас не обеспокоили, – сказал журналист.

– Избежать этого было невозможно, – сказал доктор Стивенсон, принимая удар на себя. – Мы сочли, что ситуация достаточно серьезная, чтобы некоторую информацию об их состоянии донести до всеобщего сведения. Это отвечает интересам всех вовлеченных лиц, включая самих девочек.

– Раз вы выяснили, что с ними ничего особенного не происходит, – сказал еще один журналист, – не может ли быть, что они все просто притворяются?

Некоторых родителей этот вопрос разозлил.

– Как они могут так притворяться? – громко сказал кто-то из отцов. – И, главное, зачем?

– Нет никаких оснований считать, что девочки хоть в чем-то притворяются, – ответил доктор Тиллард. – Важно понять, что их симптомы абсолютно реальны и не находятся в сфере сознательного контроля девочек.

– Цирк какой-то, – пробормотал кто-то за спиной Элинор.

Действительно, звучало все это крайне несерьезно. В этом и была проблема.

Следующий вопрос задала одна из матерей. Она встала и дрожащим голосом сказала:

– Я все-таки не понимаю. У девочек припадки. Они падают. Руки-ноги дергаются. А вы говорите, это все в голове. То есть раз они не притворяются, они сошли с ума?

– Нет, – сказал доктор Тиллард, – они не сошли с ума.

– Вы сказали, что эти симптомы могут быть вызваны каким-то психологическим стрессом. Что вы имеете в виду?

– Я уже говорил – мы точно не знаем, что именно вызывает конверсионное расстройство, – сказал доктор Тиллард. – Но согласно одной из теорий, оно связано с тем, что какая-то эмоция или какое-то впечатление оказывается для пациента слишком проблематичным, чтобы с этим разбираться, и вместо этого преобразуется – «конвертируется» – в физические симптомы.

– Проблематичный опыт? – Отец Мэри Максвелл снова вскочил на ноги. – Проблематичные эмоции? Да моя дочь в жизни не была несчастной или задерганной. От нее ничего не требуют, ничего не ждут. Она довольна и нормальна. Почему она, а не кто-нибудь еще? Почему только девочки, а не кто-нибудь из учителей?

– Вы хотите сказать, эти девочки испытали что-то, чего не могут переварить? – выкрикнул сзади журналист.

Роль доктора Стивенсона как председателя явно потеряла всякий смысл, собрание пошло вразнос.

– C нашими детьми что-то сделали? – громко сказал кто-то из родителей.

– А тот учитель, которого арестовали? – выкрикнул еще кто-то. – Он к этому имеет какое-то отношение?

Боже праведный, подумала Элинор. Еще секунда – и откроются врата ада.

– Как я уже говорил, – громко произнес, почти прокричал офицер полиции, стараясь перекрыть бурные возгласы в аудитории, – мы убеждены, что ни о каком преступлении речь не идет.

– А тогда что же такое ужасное случилось с девочками, что они бьются в припадках?! – выкрикнул один из журналистов.

– Я не имел в виду, что к симптомам привело какое-то конкретное событие, – умоляюще сказал доктор Тиллард, хотя его, кажется, никто уже не слушал. – На практике складывается совсем по-другому…

– Скорее всего, к вспышке привело сочетание нескольких факторов, – громко сказал доктор Холливелл, стараясь, чтобы его услышали. – И нам вряд ли удастся установить их все.

– Как-то вы не очень справляетесь! – выкрикнули из зала.

– Что вы от нас скрываете? – протрубил Энтони.

Вопросы из аудитории сыпались все громче и все лихорадочней. Доктор Стивенсон предпринял попытку подвести собрание к концу.

– У нас закончилось время, – сказал он. – Оставшиеся вопросы можно будет направить в соответствующие органы. Как и я, вы наверняка хотите поблагодарить участников сегодняшнего совещания…

Но большинство присутствующих ничего такого не хотело.

Собрание завершилось, когда на сцену снова вышла мисс Кристи. Аура ее авторитета, подумала Элинор, была мощнее, чем у всех четверых мужчин вместе взятых.

– Вы не должны сомневаться, – сказала она, – что наша главная задача – обеспечить безопасность для наших девочек. Мы считаем, что ситуация сейчас под контролем. Если это изменится, вам, разумеется, сообщат незамедлительно. Пока давайте будем доверять докторам, которые знают о происходящем больше нашего.

Несколько зловещая концовка, подумала Элинор, – половина аудитории убеждена, что существует заговор по сокрытию истины, а другая половина считает, что врачи не понимают решительно ничего, как и все остальные. И все же под тяжелым взглядом мисс Кристи собравшиеся стали нехотя расходиться.

Элинор с Верой вышли из зала.

– Грандиозное фиаско, – сказала Вера.

– Да уж, – кивнула Элинор. Ей было не по себе, особенно после вопросов про Мэтью.

– Конверсионное расстройство, – раздумчиво продолжала Вера. – Звучит как-то по-викториански.

– Может быть, надо девочек побольше занять, – сказала Элинор. – Чтобы не сидели без дела.

– Мне не кажется, что они хотели сказать, будто эта их болезнь вызвана скукой, – возразила Вера. – Видит бог, у меня у самой от этого места бывает чесотка.

– Как вы думаете, врачи не ошибаются?

– Да нет, вряд ли. Для девочек это довольно унизительный результат. Неудивительно, что родители не в восторге.

– Но все-таки некоторое облегчение, – сказала Элинор. – Разве нет? Они поправятся.

– Все будут это обсуждать месяцы, если не годы. Что бы ни говорили врачи, найдется куча людей, которые скажут, что они лунатички, невротички или что притворялись всю дорогу. Может, лучше бы было, если бы они таки отравились пестицидами. Вы от Мэтью получали какие-нибудь известия?

– Что вдруг? – сказала Элинор, внутренне ощетинившись от внезапной смены темы.

Вера взглянула на нее:

– Мне казалось, вы были прямо-таки неразлучны.

– Ну, он мне написал, – призналась Элинор.

– Ага.

– Хотел извиниться.

– Вот как?

– И… наверное, объясниться как-то, что ли.

– Понятно, – сказала Вера. – Странная идея, конечно, – подделать материнское завещание. Хотя, разумеется, все мы время от времени делаем что-нибудь странное.

– Это преступление, – решительно сказала Элинор. – Он совершил преступление.

– Я разве это отрицаю?

Они подошли к столовой. Остановившись, Вера подвела итог разговору:

– Ну, по крайней мере, сегодня вечером мы можем насладиться рыбным пирогом, не опасаясь, что работники кухни нас травят.

– Боюсь, «насладиться» – это гипербола, – сказала Элинор, поднимаясь вместе с ней по ступеням, и Вера рассмеялась.

Если органы здравоохранения рассчитывали, что встреча собьет накал в прессе, заголовков следующего дня оказалось более чем достаточно, чтобы развеять эту иллюзию.

– Боже праведный, – сказала Вера, глядя на кофейный столик в учительской, на котором лежало несколько свежих газет. – Разошлись не на шутку, ничего не скажешь.

Элинор изучала вторую – к счастью, вторую – страницу «Гардиан»: «Врачи утверждают, что причиной массовой вспышки судорог и припадков в школе-интернате был „стресс“».

– Вряд ли можно было ожидать чего-то иного, – сказала она.

Пока что из просмотренных газет получалось, что журналисты в основном приняли предложенное объяснение – конверсионное расстройство, – но при этом сообщали о нем в самых кричащих выражениях, попутно рассуждая о причинах заболевания – стресс? подавленность? какие-то неясные злоупотребления? Но были и те, кто отнесся к утверждениям медиков скептически, одни обвиняли их в том, что они сеют панику и строят необоснованные догадки, другие доходили до обвинений в заговоре. Элинор отметила, что местная газета, где работал Энтони, выбрала агрессивную линию – имя Энтони стояло под заголовком статьи «Массовое заболевание девочек: кто заметает следы?». В самой статье высказывалось предположение об отравлении пестицидами, а также о намеренном отравлении. «Симптомы девочек остаются загадкой для врачей», – писал Энтони. Элинор считала, что это, мягко говоря, преувеличение – врачи, как ей казалось, не теряются в догадках. В большинстве статей снова упоминался арест Мэтью, так что надежда на то, что об этом быстро забудут, оказалась несостоятельной.

– Вы сегодняшнюю «Мэйл» видели? – спросила Труди с горящими глазами, стоило ей – в сопровождении Линды – войти в комнату. – Они подозревают заговор.

– Видели, – сказала Вера.

– Как вы думаете, правду они вчера говорили? – спросила Линда, усаживаясь на диван рядом с Труди. – На собрании? Нам кажется, они что-то скрывают.

– С девочками только о таком не делитесь, – сказала Вера. – Если они будут считать, что их отравили, дергающихся станет еще больше.

– Как человек может просто считать, что он болен? – сказала Труди.

– Опыт показывает, что может.

– А что девочки говорят, кто-нибудь знает? – спросила Элинор.

– Я вчера дежурила, – сказала Линда. – Мнения разные. Некоторые считают, что заболевшие девочки просто ищут внимания. Некоторые верят врачам. Некоторые считают, что всей правды нам не рассказывают.

«И ты наверняка их в этом поддержала», – подумала Элинор. Вера была права: вот уж в чем они точно не нуждались.

– Не знаю, почему всем нужно все усложнять, – сказала Вера. – Нам предложили совершенно разумное объяснение. В чем смысл таких недюжинных усилий по конструированию менее разумного?

– Пестициды опасны для людей, – сказала Линда. – Мы все это знаем, даже если правительство и не готово признаваться. Что неудивительно. Представьте, как им будет непросто с этим разбираться.

– И у нас тут рядом поля, чуть выше по холмам, – добавила Труди. – Так что даже если не считать, что пестициды могли прилететь по воздуху, они могли добраться с грунтовыми водами. Попасть в нашу систему водоснабжения.

– Водоохранные органы проверили воду, – заметила Элинор, – и сказали, что она безопасна.

– Ну и почему их вчера не было на собрании?

Элинор пожала плечами:

– Видимо, это входит в компетенцию Агентства по гигиене окружающей среды.

– А еще, – сказала Линда, подаваясь вперед и понизив голос, – полиция, по слухам, нашла семена бобовника в комнате Луизы Адлер.

Вера нахмурилась:

– Прости, но смысл этого наблюдения от меня ускользает.

– Бобовник ядовит, – сказала Труди. – Если проглотить семена, начнешь дергаться, а потом впадешь в кому и умрешь.

– Ерунда какая, – сказала Вера. – Луиза Адлер никого не травила. Врачи вполне ясно сказали, что отравлений не было.

– Плюс еще, конечно, загадка Мэтью… – начала Линда.

– Мэтью к этому никакого отношения не имел, – сказала Элинор так резко, что Линда и Труди вздрогнули.

К ее ужасу, они тут же обменялись многозначительным взглядом.

– Не вини себя, Элинор, – сказала Линда. – Он всех нас обвел вокруг пальца, не только тебя.

– Удивительно – преступник среди нас, – сказала Труди. – Вот если бы мы знали об этом раньше. От этого он только интереснее.

Вера закатила глаза.

– Все говорят, что нас закроют, – сказала Линда. – Как думаете, правда?

Элинор помрачнела еще сильнее. Она надеялась, что Вера ее подбодрит, обычно она быстро расправлялась с трагическими предсказаниями кафедры английской словесности.

Но Вера сказала:

– Скорее всего. Все признаки налицо – да и были уже многие годы. Я думаю, этот бардак окажется последней каплей.

– Мисс Кристи сделает все, чтобы мы остались на плаву, – сказала Элинор, стараясь не терять надежды.

– Ей надо научиться признавать поражение. Кто-то должен сказать ей, что игра окончена, – сказала Вера, делая последний глоток кофе. – И выдать ей стакан виски и револьвер.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

10 ноября 1984, суббота

Факс

Джордж, если ты видел сегодняшние газеты, ты мог и сам заключить, что встреча в школе прошла так себе. Я бы взял на себя смелость сказать, что вместо выполнения заявленной отделом здравоохранения задачи – прояснить и успокоить – мы добились прямо противоположных результатов. Мы запутали и обеспокоили. Напугали и разворошили.

Я говорил Рису, что хорошо подготовлен, но оказалось, что это не так. Мы с д-ром Тиллардом выступили чудовищным комическим дуэтом. Я не подумал о том, какой может быть реакция присутствующих, не предвидел подводных камней – в общем, вел себя как Икар (то есть безнадежный идиот). Мы потом с Тиллардом вместе ехали обратно в больницу, и, кажется, его контузило еще сильнее, чем меня. Не вините себя, сказал я ему. Я и не виню, ответил он, я вас виню. Его, говорит, надо было призвать раньше, прежде чем ситуация так запуталась. Поговорите об этом с полицией и с экологической службой, посоветовал я. И с Леманом.

– Это просто конец света, – сказал он. – Невозможно лечить конверсионное расстройство, если в диагноз никто не верит.

– И что тогда станет с девочками? – спросил я.

– Так и будут болеть.

Вернувшись в больницу, пошел навестить Диану. Ее мать, как обычно, с ней. Диана вроде бы спала. На лицо очень бледная. У меня возникло мгновенное суеверное видение – она уже мертвая, лежит, холодная и бездвижная, на секционном столе.

Спросил у матери, как она сегодня. Матери кажется, что ей хуже. Она напомнила мне, что я сказал – с новым лекарством ей станет лучше. (На самом деле я сказал, что надеюсь на это.)

Сел у койки, позвал ее по имени. Реакции нет. Спросил у матери, давно ли она так. Говорит, с утра. Говорит, в последние дни она плохо спала, все время дергалась, что-то бормотала. Ей так нужно отдохнуть, сказала мать.

Проверил дыхание и пульс, потом зрачки (в норме). Слегка дотронулся до щеки пальцем, снова позвал по имени, реакции нет. Поднял ее руку, надавил на ногтевое ложе колпачком ручки. Через несколько секунд она открыла глаза и отдернула руку. То есть это не кома.

Мать сказала, что Диана часто не понимает, где она. Я ответил, что она очень нездорова (не то чтобы ценная информация). Мать снова спросила, что с ней, и я снова ничего не мог сказать. Мать спросила, умрет ли она. На это я ответить тоже не мог, хотя на самом деле, пожалуй, я знаю ответ, только от этого еще хуже.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

12 ноября 1984, понедельник

Факс

Дорогой Джордж,

Сегодня утром имел неприятный разговор с Рисом. Он говорит, что звонил тебе. (Как приятно знать, что Рису ты отвечаешь на первый же звонок.)

Сказал, что спросил у тебя, было ли так же невыносимо трудно работать со мной, когда ты заведовал отделением, и, по его словам, ты сказал, что да!

Ну спасибо.

Рис, стало быть, хотел от тебя совета, что со мной делать. Уверен – он упоминал недавнее недоразумение с КТ. Он про него не умолкает. Говорит, хотел спросить, как тебе удалось удержаться от убийства. Сказал, что ему не хочется меня увольнять, потому что я, в сущности, «очень приличный невролог», когда не устраиваю «непрерывный геморрой» (как неврологические, так и проктологические соображения передаю дословно). Еще добавил, что меня все равно некем заменить.

Я отметил, что формально меня может уволить только министр здравоохранения, что его не порадовало. Мы сошлись на том, что избавиться от врача, как бы он тебя ни бесил, невероятно сложно.

Короче, КТ. Не обращай внимания на то, что говорит Рис, – я не врал радиологам. Я мог намекнуть, что Рис согласен на исследование, но прямо ничего такого не говорил. Лучше просить прощения, чем разрешения и т. д.

– Так ты не просил никакого прощения! – рявкнул Рис.

В общем, КТ показало то, чего я ожидал, – выраженная кортикальная атрофия.

В ординаторской мы с Леманом вместе посмотрели сканы.

– Твою мать, – сказал Леман с типичным для него глубоким проникновением в проблему.

Джордж, мне очень надо с тобой поговорить. Я не знаю, что делать. Я тебе снова позвоню вечером, около девяти. Пожалуйста, возьми трубку – просто как бывший коллега, просто чтобы посоветоваться об умирающей девочке.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

13 ноября 1984, вторник

Факс

Дорогой Джордж,

Спасибо!

После нашего вчерашнего довольно скомканного разговора я назначил ей инозин пранобекс. Ты, как обычно, был полон фатализма, но у меня есть некоторая надежда.

Я понял, что ты был не расположен к светской беседе, но, может, мы все-таки сможем в скором времени пообщаться.

Еще раз спасибо.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

15 ноября 1984, четверг

Факс

Дорогой Джордж,

Сегодня утром, кажется, она была немного в более ясном сознании. Когда я вошел в палату, она слабо улыбнулась и слегка двинула рукой, как бы приветствуя меня. Что-то пыталась сказать, но ни я, ни ее мать не смогли разобрать что. Мать спросила, миновал ли кризис. Я сказал, что надеюсь на это. Что уже имеющаяся кортикальная атрофия необратима, я ей не сказал – прямо сейчас это слишком страшно звучит.

Кажется, события последних недель меня порядком вымотали. Никак не могу выспаться. Думаю, я понимаю, что бы ты сказал, если бы я стал тебе жаловаться, что не справился с болезнью Дианы: чтобы я прекратил самокопание, что мы врачи, а не боги, что мы делаем что можем, а дальше – дальше будь что будет. Но все равно. Даже помимо Дианы, ситуация в школе ухудшается. Я понимаю, что навалял там дел. А теперь это как потерявший управление поезд – он набирает ход, и его уже не остановишь.