За последние полчаса церковное кладбище превратилось из тихого оазиса спокойствия в самом сердце Западного Суссекса в пристанище горя. Перед моими глазами прошли, наверное, семьдесят, а может, и сто скорбящих, одетых в черное. Склонив головы и опустив глаза, они печально брели по гравийной дорожке от ворот к дверям церкви. Мой живот сердито урчит, и я прижимаю к нему кулак, чтобы он хоть ненадолго замолчал. Я снова забыла позавтракать.
После того как Бекка рассказала о смерти моих коллег, я не ела два дня. Разве я могла спокойно жевать хлопья и попивать чай, будто ничего не произошло? Разве я могла смеяться и болтать с медсестрами, когда Питер и Фредди лежали в морге? Я просто плакала. Плакала, плакала, отмахивалась ото всех, кто приходил навестить меня, зажмуривалась, лишь бы только не видеть на их лицах сочувствия, которого я не заслужила. Только когда доктор Новак пригрозил, что мне установят питательную трубку, если я не начну есть, мне пришлось согласиться на половинку тоста.
– Анна. – Алекс касается моего плеча. – Нам пора идти. Сейчас уже начнут.
Я пятнадцать минут не могла выйти из квартиры и сесть в машину, а теперь, когда мы на кладбище, не хочу выходить на улицу. После аварии меня пугает все, что связано с вождением: скорость, близость других машин, повороты на круговых перекрестках. Я смогла доехать домой из больницы лишь потому, что всю дорогу не открывала глаз, а Алекс поставил на повтор мой любимый альбом. Я так вцепилась в ремень безопасности, что, когда мы наконец остановились у нашего дома, мои пальцы покраснели и онемели. Сейчас я прижимаюсь пылающей щекой к оконному стеклу. Оно холодит кожу, но внутри меня все по-прежнему горит и ноет от страха.
– Алекс, я не могу. Что… Что я скажу его родителям?
– То, что обычно говорят в подобных ситуациях: «Сожалею о вашей утрате» – и так далее и тому подобное. Можешь вообще промолчать. Анна, ты звонила им на прошлой неделе. Ты не обязана проходить через это снова.
Два дня я собиралась с силами, чтобы позвонить Морин и Арнольду Кроссам. Питер был моим подчиненным. С моей стороны было вполне логично им позвонить. Но именно я вела машину, которая вылетела с трассы, я убила Питера. Если бы я сосредоточилась на дороге, если бы смотрела по сторонам, а не пялилась на Фредди в зеркало заднего вида, то увидела бы громадный грузовик, который летел на нас со средней полосы. Какой-нибудь маневр мог бы нас спасти. И Питер был бы жив. Если бы я дала Фредди открыть окно, если бы меня не захлестнула злость из-за того, что он сказал обо мне накануне, тогда я не разрушила бы жизни трех человек и их близких.
Я позвонила родителям Питера по городскому. Ответил друг семьи. Он повторил мое имя так громко, будто решил объявить на весь дом. Повисла пауза, затем послышался тихий женский голос:
– Я не хочу с ней разговаривать.
Потом голос пожилого мужчины:
– Я поговорю.
Мне стало дурно. Это отец Питера. Когда он взял трубку и поздоровался, у меня пропал дар речи, я несколько секунд не могла вымолвить ни слова. Простите, наконец сказала я, а потом повторила еще раз и еще. Простите, простите. Я никогда себе этого не прощу. Наступило молчание, длившееся целую вечность, и я морально приготовилась к потоку обвинений. Я это заслужила.
Но Арнольд просто сказал:
– Мы скучаем по нему.
По моим щекам покатились слезы.
– Мы очень скучаем, – добавил он. – Каждый раз, когда звонит телефон, мы думаем, что это Питер, что он хочет узнать, не прошла ли спина у Морин, или попросить совета по садоводству. Иногда мы… – Его голос дрогнул, Арнольд закашлялся и громко шмыгнул носом. – Говорят, водитель, который наехал на вас, уснул за рулем. Дело не в алкоголе и не в наркотиках. Полиция считает, что это был микросон длиной не более тридцати секунд. Скажите, что Питер не страдал, – умолял он. – Просто скажите мне это.
– Анна. – Алекс легонько толкает меня локтем. – Ты слышала, что я только что сказал?
– Нет. Прости, я…
– Анна, они не винят тебя в том, что случилось. Никто не винит.
– А как же отец Фредди?
– Он злился. У него же сын только что умер. Прости, – быстро извиняется Алекс, когда я резко поворачиваюсь к нему. – Я знаю, знаю.
Я не выдержала бы два подобных разговора подряд, поэтому позвонила Стиву Лэнгу на следующий день. Когда я набирала номер, мои руки все еще дрожали, но я уже не испытывала такой паники, как накануне. Я знала, что меня ждет – отцовская боль, тоска, скорбь и неверие, – и решила, что в этот раз буду более поддерживающей. Расскажу, как сильно Фредди любили на работе, перечислю его достижения и терпеливо отвечу на любые вопросы, если Стив Лэнг захочет меня о чем-нибудь спросить.
Вот только Стив оказался совсем не таким, как Арнольд Кросс. Когда я представилась, он словно с цепи сорвался. Как я посмела позвонить ему, скорбящему отцу? Его сын погиб по моей вине – моей и компании, в которой я работаю. Есть ли у меня дети? Представляю ли я, через что ему пришлось пройти, видя, как сын умирает на его глазах? Я хотела извиниться, но он только сильнее разошелся. Водила ли я раньше машину в таких опасных погодных условиях? Нарушала ли я правила? Ловили ли меня за превышение скорости, выплачивала ли я кому-нибудь страховку? Мне оставалось только в ужасе смотреть на белую стену перед собой, пока он разражался гневной тирадой, изливая свою злобу и боль.
Я не стала звонить Мо или его родителям. Еще в больнице я спросила медсестру, можно ли воспользоваться инвалидной коляской и навестить его, но выяснилось, что он не хочет ни с кем разговаривать. Когда я снова спросила об этом через несколько дней, мне сказали, что Мо не желает меня видеть и не надо больше беспокоить его.
Голос Алекса возвращает меня к реальности:
– Прокурор не выдвинул против тебя обвинений. Он скорее упечет водителя грузовика.
– Может, Стив Лэнг был прав. Я никогда не водила в такой гололед и…
– Мы едем домой. – Алекс заводит машину. – Не стоило сюда приезжать.
Я кладу руку на руль.
– Нет! Я должна это сделать.
В церкви почти не осталось места, и нам приходиться ютиться у самого порога. Справа я упираюсь в Алекса, а слева меня постоянно толкает высокий лысый мужчина. Впереди все кутаются в пальто и шарфы, несмотря на оранжевый свет расставленных вдоль скамей газовых обогревателей. Тим, мой начальник, сидит неподалеку от меня, но я не могу отвести глаз от женщины в первом ряду. Я вижу только ее седые волосы, но, судя по тому, как печально она склонила голову на плечо сидящего рядом мужчины, это мать Питера. Меня снова накрывает чувство вины. Если бы не я, всех нас сейчас здесь не было бы, а Питер…
Двери церкви открываются, и у меня подкашиваются ноги. На пороге появляются шестеро мужчин с гробом на плечах. Тихие разговоры вокруг разом прекращаются, будто кто-то резко выключил звук. Алекс сильно сжимает мою руку и отступает назад, увлекая меня за собой и освобождая проход. Мне хочется перевести взгляд на Алекса, на свою обувь, куда угодно, только бы не смотреть на деревянный лакированный ящик, проплывающий мимо меня, но я не зажмуриваюсь, не опускаю глаза. Я должна воочию увидеть последствия своих действий. Это мой долг перед Питером. Но меня хватает ненадолго. Когда носильщики заворачивают в проход между рядами, я прижимаюсь к Алексу.
– Мне нужно на улицу, – всхлипывая, шепчу я. – Подышать свежим воздухом.
– Пойдем.
Я касаюсь его плеча.
– Нет. Я ненадолго. Хочу побыть одна.
Когда я отхожу от него и начинаю пробираться сквозь толпу, то ощущаю на себе тяжелый взгляд Алекса, но он не останавливает меня.
Выйдя на свежий мартовский воздух, я срываю шапку и душащий меня шарф, стягиваю пальто и глубоко вдыхаю полной грудью, чтобы перебить тяжелый, скорбный запах церкви. Внутри все немеет, к горлу подкатывает желчь, и на секунду мне кажется, что меня сейчас стошнит. Испугавшись, я стараюсь сдержаться, медленно дышу и поднимаю глаза на безоблачное серое небо. Меня отпускает, и я иду вглубь кладбища. Брожу среди могил, изучаю надписи и даты, смотрю на цветы – или на их отсутствие. Это отвлекает, но лишь отчасти. Когда я вижу могилы безвременно ушедших, мои мысли заполняют тоска и печаль. Одно из надгробий производит на меня особенно сильное впечатление. На камне высечены имена супругов Оукс: Джона и Элизабет. Он умер в пятьдесят девять, в тысяча восемьсот семьдесят шестом году. Она умерла на двадцать лет позже, в семьдесят шесть. Ниже: Альберт, Эмили, Шарлотта, Эдвард, Марта и Томас. Шестеро детей, и ни один из них не дожил до пяти лет. Могила старая и заброшенная, буквы покрылись мхом, а сидящий на надгробии ангел совсем облупился, его лицо стерлось от времени. Я пытаюсь отыскать на холодной и твердой земле какие-нибудь маргаритки или одуванчики, из которых можно было бы сделать букетик. Мое внимание привлекают несколько подснежников, склонившихся к корням дерева.
Я сажусь на корточки, протягиваю руку к цветку и вдруг замираю. За мной кто-то следит. Чей-то пристальный взгляд впивается мне в спину. Я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть за надгробием очередного фотографа или одетого в черное журналиста с маской скорби на лице. Местная пресса добивается интервью со мной с тех пор, как меня выписали из больницы.
Но кто бы это ни был, он не собирается со мной разговаривать: я вижу, как фигура в черном скрывается за углом церкви. Я оставляю в покое кучку белых цветков – сама мысль о том, что они завянут на холодном камне, вдруг кажется мне ужасной – и иду за странным человеком. Когда я подхожу к усыпанному прошлогодней листвой крыльцу церкви, двери открываются, и наружу под звучные органные аккорды гимна «Бог создал все прекрасное»[5] выскакивает Алекс.
Он пристально смотрит на меня.
– Ты в порядке?
– Нет, не совсем.
– Вернемся внутрь?
Я бросаю взгляд туда, где скрылась фигура в черном. Там никого нет. Только ряды каменных надгробий, старых и новых, а еще – о господи – глубокая яма и зеленая ткань, напоминающая мешковину. Яма для Питера. Алекс следит за моим взглядом и делает какое-то движение. На секунду мне кажется, что он протягивает ко мне руки. Но он лишь засовывает их в карманы.
– А здесь холодно. Ну что, домой?
Поеживаясь, он кивает головой в сторону машины.
Я в последний раз смотрю на яму и молча киваю, но Алекс уже идет к воротам.
Алекс сидит за рулем, склонившись над телефоном. Я тянусь к пассажирской дверце. Она, как и вся левая сторона машины, забрызгана грязью. Когда мы вернемся в Лондон, заплачу за парковку. Это меньшее, что я могу…
Оно настолько маленькое, что я с трудом его замечаю.
УСНУТЬ
Слово виднеется прямо над передним колесом. Кажется, кто-то намочил палец и сделал надпись поверх грязи.
– Алекс. – Я стучу по стеклу, и он отрывает взгляд от телефона. На его лице сначала читается удивление, потом раздражение. Я подзываю его одной рукой, другой показываю на машину. – Тут что-то странное.
Он тихо вздыхает и открывает дверцу.
– Ну что? – спрашивает он, выходя наружу.
– Около колеса что-то написано.
– Что?!
Его раздражение тут же сменяется злостью.
– Машина в порядке. Здесь просто странная надпись. Посмотри.
Алекс подходит и смотрит, куда я показываю.
– Уснуть?
Такого он явно не ожидал.
– Странно, правда?
– Ну да.
– Как думаешь, что это значит?
Он пожимает плечами:
– Что какому-то подростку было нечего делать? По крайней мере, это куда оригинальнее, чем «помой меня».
– Но это не смешно. Не остроумно. Это просто… какая-то бессмыслица.
Я оглядываюсь на церковь – у меня опять возникает ощущение, что за нами кто-то следит, – но двор все так же пуст.
– Вот именно. Так что волноваться не о чем. – Алекс обходит машину и открывает дверцу. Прежде чем сесть внутрь, он смотрит на меня и улыбается. – Да уж, после такого мне точно не уснуть, – смеется он. – Не уснуть. Поняла?
– Ага.
Я закрываю глаза и всю дорогу думаю о слове «уснуть» и о том, что оно может значить.