Я как раз закрыл дверь за Бетти после краткого урока грамматики, когда услышал в коридоре голоса. Вентиляционное отверстие в моей каюте было чуточку приоткрыто, так что я подошел к нему и начал подслушивать:

Сладенький дискант Мортона:

– Можете поверить? Он мне недавно «здрасте» сказал.

– Хм-м-м-ф, – взорвались слоновьи легкие Эмори. – Либо он с катушек съезжает, либо ты стоял у него на пути, и он хотел, чтобы ты свалил.

– Должно быть, он меня не узнал. Думаю, с тех пор, как он начал играться с этим языком, он вообще не спит. У меня на прошлой неделе были ночные вахты, и я каждую ночь в три часа проходил мимо его двери – и всякий раз слышал этот диктофон. И в пять, когда я возвращался, он все еще занимался.

– Он и правда усердно работает, – неохотно признал Эмори. – Честно говоря, мне кажется, он принимает какую-то дурь, чтобы не засыпать. У него в последнее время этакий стеклянный взгляд. Впрочем, для поэта оно, может, и нормально.

Бетти явно остановилась рядом с ними, потому что в этот момент она вклинилась в разговор:

– Как бы вы к нему ни относились, у меня не меньше года уйдет, чтобы выучить то, что он подхватил за три недели. А я всего лишь лингвист, а не поэт.

Мортон, должно быть, втайне вздыхал по ее коровьим прелестям. Не могу представить, с чего бы иначе он дал задний ход и сказал то, что сказал.

– В университете я записался на курс современной поэзии, – начал он. – Мы читали шестерых авторов: Йейтса, Паунда, Элиота, Крейна, Стивенса и Гэллинджера – и в последний день семестра, когда на профессора нашло риторическое настроение, он сказал: «Эти имена высечены на лике столетия, и все врата критики и Ада не закроют им путь».

Что до меня, – продолжил Мортон, – я думал, что его «Свирели Кришны» и «Мадригалы» великолепны. Для меня было честью войти в состав экспедиции, в которую он отправлялся. И с тех пор, как мы познакомились, он бросил в мою сторону не больше пары десятков слов, – закончил он.

Слово Защите:

– А тебе не приходило в голову, – сказала Бетти, – что он может чудовищно стесняться своей внешности? К тому же он был не по годам развитым ребенком, и у него, скорее всего, никогда не было школьных друзей. Он чувствителен и очень замкнут.

– Чувствителен? Стесняться? – Эмори фыркнул и поперхнулся. – Да он горд, как Люцифер, эта ходячая машина оскорблений. Ты нажимаешь кнопочку «Привет» или «Хороший сегодня денек», а он тебе нос показывает. У него это рефлекс.

Они обронили еще несколько любезностей и разошлись.

Что ж, и тебе не хворать, Мортончик! Маленький ты прыщавый, взращенный Плющом ценитель! Я не слышал ни единого курса о своей лирике, но рад, что кто-то это сказал. Врата Ада. Ну надо же! Может, папочкины молитвы были где-то услышаны, и я все-таки стал миссионером!

Вот только…

…Вот только миссионеру нужно во что-то обращать людей. У меня есть личная эстетическая система, и, полагаю, где-то из нее сочится побочный этический продукт. Но если мне когда-то и было что проповедовать, по-настоящему, хотя бы в моих стихах, я не стал бы проповедовать это такому отребью, как вы. Вы считаете меня хамом, но я еще и сноб, и в моем Раю вам делать нечего – это уединенное местечко, куда заглядывают на ужин Свифт, Шоу и Петроний Арбитр.

И – о, какие пиры мы закатываем! Каких Трималхионов, каких Эмори мы препарируем!

Мы едим вас вместе с супом, Мортон!

* * *

Я отвернулся и устроился за столом. Мне хотелось что-нибудь написать. Екклесиаст мог взять на эту ночь отгул. Мне хотелось написать стихотворение, стихотворение о сто семнадцатом танце Локара; о розе, следующей за светом, очерченной ветром, больной, как роза Блейка, умирающей…

Я нашел карандаш и взялся за дело.

Закончив, я был доволен. Стихотворение не было выдающимся – по крайней мере, не было более выдающимся, чем от него требовалось, – поскольку Высокий марсианский не из тех языков, которыми я владею лучше всего. Повозившись немного, я переложил его на английский, с частичной рифмовкой. Может быть, я запихну его в следующий сборник. Я назвал его «Бракса»:

Я отложил его и отыскал фенобарбитал. Неожиданно мной овладела усталость.

* * *

Когда на следующий день я показал стихотворение М’Квайи, она прочла его несколько раз, очень медленно.

– Оно красиво, – сказала она. – Но вы использовали три слова из собственного языка. «Кошка» и «собака» – это, я полагаю, два мелких животных с наследственной ненавистью друг к другу. Но что такое «цветок»?

– О, – ответил я. – Я так и не нашел вашего эквивалента слову «цветок», но на самом деле я думал о земном растении, розе.

– На что она похожа?

– Ну, лепестки у нее, как правило, ярко-красные. Вот что я подразумевал, на одном уровне, под словами «бутон горит». Но еще я хотел, чтобы они намекали на горячку, и на рыжие волосы, и на пламя жизни. У самой розы колючий стебель, зеленые листья и яркий, приятный аромат.

– Хотела бы я ее увидеть.

– Думаю, это можно устроить. Я проверю.

– Пожалуйста, проверьте. Вы… – Она употребила слово, означающее пророка или религиозного поэта, вроде Исаии или Локара, – а ваше стихотворение вдохновенно. Я расскажу о нем Браксе.

Я отверг это звание, но оно мне польстило.

Что ж, решил я, вот он, тот стратегический день, день, когда следует спросить, можно ли мне принести сюда микрофильмирующий аппарат и фотокамеру. Я хочу скопировать все их тексты, объяснил я, и не могу писать достаточно быстро, чтобы это сделать.

Она удивила меня тем, что немедленно согласилась. А своим приглашением – поразила.

– Не хотите ли вы пожить здесь, пока это делаете? Тогда вы смогли бы работать и днем, и ночью, в любое удобное время – конечно же, за исключением тех случаев, когда Храм занят.

Я поклонился.

– Это будет для меня честью.

– Хорошо. Привозите свои машины, когда захотите, и я покажу вам комнату.

– Удобно ли сделать это сегодня днем?

– Разумеется.

– Тогда я пойду и все подготовлю. Увидимся днем…

– До свидания.

* * *

Я ожидал, что Эмори заупрямится, но не сильно. На корабле всем не терпелось поглядеть на марсиан, потыкать в марсиан иголками, порасспрашивать их о марсианском климате, болезнях, химии почвы, политике и грибах (наш ботаник был грибным фанатиком, но в целом хорошим парнем) – но лишь четверым или пятерым довелось на самом деле их увидеть. Бо`льшую часть времени команда занималась раскопками мертвых городов и их акрополей. Мы играли в игру по строгим правилам, а местные были так же яростно обособлены, как японцы девятнадцатого века. Я предполагал, что большого сопротивления не встречу, и предполагал верно.

По правде говоря, у меня возникло отчетливое впечатление, что все были только рады моему переезду.

Я заглянул в лабораторию гидропоники поболтать с нашим повелителем грибов.

– Привет, Кейн. Вырастил уже на песке какие-нибудь мухоморчики?

Он шмыгнул. Он постоянно шмыгает. Возможно, у него аллергия на растения.

– Здравствуй, Гэллинджер. Нет, с мухоморами у меня успехов нет, но загляни за гараж в следующий раз, когда окажешься рядом. У меня там прижилось несколько кактусов.

– Отлично, – сказал я. Док Кейн был чуть ли не единственным моим другом на борту, не считая Бетти.

– Кстати, я спустился сюда кое о чем тебя попросить.

– Выкладывай.

– Мне нужна роза.

– Что?

– Роза. Ну, знаешь, симпатичная красная «американская красавица» – шипы, приятный запах…

– Не думаю, что она приживется на этой почве. Шмыг, шмыг.

– Нет, ты не понимаешь. Я не хочу ее сажать, мне просто нужен цветок.

– Придется использовать баки. – Он почесал свою безволосую макушку. – На то, чтобы обеспечить тебе цветы, уйдет не меньше трех месяцев, даже при условии форсированного роста.

– Ты сделаешь это?

– Конечно, если ты не против подождать.

– Совершенно не против. Собственно говоря, через три месяца как раз подойдет время нашего отлета. – Я оглядел лужицы ползучей слизи, поддоны с ростками. – …Я сегодня переезжаю в Тиреллиан, но буду постоянно мотаться туда-сюда. Я зайду, когда она расцветет.

– Туда перебираешься, значит? Мур говорил, что они держатся своих.

– Видимо, я теперь «свой».

– Похоже на то… Я до сих пор не понимаю, как ты выучил их язык. У меня, конечно, и с французским, и с немецким были проблемы, когда я писал докторскую, но на прошлой неделе я слышал, как Бетти демонстрировала его за обедом. Какой-то набор странных звуков. По ее словам, разговаривать на нем – как решать кроссворд в «Таймс» и пытаться имитировать птичьи трели одновременно.

Я рассмеялся и принял предложенную мне сигарету.

– Он сложный, – признал я. – Но это, ну, как если бы ты неожиданно нашел здесь целый новый класс грибов, – о таком мечтаешь ночами.

Его глаза сверкали.

– Это было бы что-то! Я еще могу его открыть, знаешь ли.

– Может, и откроешь.

Он хихикнул, и мы направились к двери.

– Я возьмусь за твои розы сегодня вечером. Не перенапрягайся там.

– А то как же. Спасибо.

Как я и говорил – грибной фанатик, но в целом хороший парень.

* * *

Мои покои в Цитадели Тиреллиана располагались в прямом соседстве с Храмом, с внутренней стороны и чуть слева. Это было улучшением по сравнению с моей тесной каюткой, и меня порадовало, что марсианская культура развилась в достаточной степени, чтобы открыть преимущества матраса перед лежаком. К тому же кровать была такой длины, что я – к своему удивлению – на ней умещался.

Итак, я распаковал багаж и сделал шестнадцать тридцатипятимиллиметровых снимков Храма, прежде чем взяться за книги.

Я делал копии, пока мне не осточертело переворачивать страницы, не зная, что на них говорится. И взялся переводить исторический труд.

«Услышьте. На тридцать седьмой год Процесса Сайллена пришли дожди, став причиной немалой радости, ибо это было редкое и нежданное событие, обычно считавшееся благословением.

Но с небес струилось не дарующее жизнь семя Маланна. Это была кровь вселенной, хлещущая из артерии. И последние дни нависли над нами. Близилось начало последнего танца.

Дожди принесли с собой чуму, которая не убивает, и последние фигуры Локара начались под их ритм…»

Я спросил себя, что, черт возьми, имел в виду Тамур, который был историком и, предположительно, придерживался фактов. Это не было их Апокалипсисом.

Или все же было?..

«А почему бы и нет?» – подумалось мне. Горстка обитателей Тиррелиана была последним, что осталось от когда-то очевидно высокоразвитой культуры. У них были войны, но не было истребления, была наука, но почти не было технологий. Чума; чума, которая не убивает?.. Может, это сделала она? Как, если она не была смертоносной?

Я продолжил чтение, но природа чумы не разъяснялась. Я перелистывал страницы, перескакивал вперед, и ничего не находил.

«М’Квайи! М’Квайи! Когда мне больше всего хочется задать тебе вопрос, тебя нет рядом!»

Не будет ли faux pas отправиться на ее поиски? Да, решил я. Я был ограничен комнатами, которые мне показали, – таково было невысказанное понимание. Мне придется подождать, чтобы узнать.

Так что я выругался, длинно и громко, на множестве языков, несомненно заставив священные уши Маланна воспылать там, в его храме.

Но сразить меня насмерть он нужным не счел, поэтому я решил, что на сегодня хватит, и отправился на боковую.

* * *

Должно быть, я проспал несколько часов, прежде чем Бракса вошла в мою комнату с крошечным светильником. Она вытащила меня в явь, подергав за рукав пижамы.

Я сказал «привет». Теперь, вспоминая, я думаю, что больше тут сказать было и нечего.

– Привет.

– Я пришла, – сказала она, – услышать стихотворение.

– Какое стихотворение?

– Ваше.

– О.

Я зевнул, сел и сделал все то, что обычно делают люди, разбуженные посреди ночи ради чтения поэзии.

– Это очень мило с твоей стороны, но тебе не кажется, что час для этого немножко неудобный?

– Я не против, – ответила она.

Когда-нибудь я напишу для «Журнала семантики» статью под названием «Тон голоса: недостаточный инструмент для передачи иронии».

Но раз уж меня разбудили, я потянулся за халатом.

– Что это за животное? – спросила она, указав на шелкового дракона у меня на лацкане.

– Мифическое, – ответил я. – Послушай, уже поздно. Я устал. Утром у меня много дел. А у М’Квайи может сложиться неверное представление, узнай она, что ты здесь была.

– Неверное представление?

– Проклятье, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! – Мне в первый раз подвернулась возможность воспользоваться марсианским ругательством, и оно пропало даром.

– Нет, – ответила Бракса. – Не понимаю.

Она казалась напуганной, как щенок, который не понимает, за что его отругали.

Я смягчился. Ее красная накидка идеально шла к ее волосам и губам, и губы эти дрожали.

– Ну-ну, я не хотел тебя расстроить. На моей планете существуют некие, гм, устои, касающиеся пребывания представителей разных полов, не соединенных узами брака, наедине в спальне… Э-э, ну, ты понимаешь, о чем я?

– Нет.

Они были нефритовыми, ее глаза.

– Ну, это вроде как… Короче, это касается секса, вот что.

В нефритовых лампах зажегся огонь.

– О, вы говорите о делании детей!

– Да. Вот оно! Именно!

Она рассмеялась. Я впервые услышал в Тиреллиане смех. Он звучал так, словно скрипач выбивал смычком короткую дробь из своих высоких струн. Это нельзя было назвать усладой для слуха, особенно потому, что смеялась Бракса слишком долго.

Отсмеявшись, она придвинулась ближе.

– Теперь я вспомнила, – сказала она. – У нас тоже были такие правила. Половину Процесса назад, когда я была девочкой, у нас были такие правила. Но, – она выглядела так, будто вот-вот снова рассмеется, – теперь в них нет нужды.

Мой мозг заработал, словно магнитофон, проигрывающий пленку на тройной скорости.

Половину Процесса назад! ПоловинуПроцесса… ПроцессаПроцесса! Нет! Да! Половина Процесса – это примерно двести сорок три года!

…Достаточно, чтобы выучить две тысячи двести двадцать четыре танца Локара.

…Достаточно, чтобы состариться, если ты человек.

…Человек земного образца, я имею в виду.

Я снова взглянул на нее, бледную, как белая королева в шахматном наборе из слоновой кости.

Она была человеком, я поставил бы на это свою душу, – живым, нормальным, здоровым. Я поставил бы на это свою жизнь – женщина, мое тело…

Но ей было два с половиной века, что делало М’Квайи бабушкой Мафусаила.

Мне льстили комплименты, которых они раз за разом удостаивали мои таланты лингвиста, поэта. Эти высшие создания!

Но что она имела в виду, говоря «теперь в них нет нужды»? Откуда эта подступающая истерика? Откуда эти странные взгляды, что бросает на меня М’Квайи?

Неожиданно я понял, что близок к чему-то важному, помимо красивой девушки.

– Скажи мне, – начал я своим Небрежным Голосом, – не имеет ли это какого-нибудь отношения к «чуме, которая не убивает», упомянутой Тамуром?

– Да, – ответила она, – дети, рожденные после Дождей, не могли делать собственных, а…

– Что «а»? – я наклонялся вперед, переведя память в режим записи.

– …а у мужчин пропало желание их делать.

Я откинулся назад, обмяк, прислонившись к столбику кровати. Расовая стерильность и мужская импотенция, последовавшие за необычными осадками. Быть может, какое-нибудь блуждающее облако радиоактивной дряни, залетевшее Бог знает откуда, пробило однажды слабую защиту их атмосферы? Быть может, задолго до того, как Скиапарелли увидел каналы, такие же мифические, как мой дракон, до того, как эти «каналы» породили некоторое количество верных выводов из неверных посылок, Бракса уже жила и танцевала здесь, проклятая бесплодием с тех времен, как слепой Мильтон написал об ином рае, столь же потерянном?

Я нашарил сигарету. Хорошо, что я догадался прихватить с собой пепельницы. Табачной промышленности у марсиан тоже никогда не было. И выпивки. Аскеты, которых я встречал в Индии, в сравнении с ними были дионисийцами.

– Что это за огненная трубочка?

– Сигарета. Хочешь попробовать?

– Да, пожалуйста.

Она села рядом со мной, и я зажег для нее сигарету.

– Она раздражает нос.

– Да. Вдохни немного, подержи в легких и выдохни.

Пролетело мгновение.

– О-о, – протянула она.

Пауза, а затем:

– Они священны?

– Нет, это никотин, – ответил я, – крайне эрзацная форма божественности.

Еще одна пауза.

– Пожалуйста, не проси меня перевести слово «эрзацный».

– Не буду. Иногда я так себя чувствую, когда танцую.

– Это скоро пройдет.

– Прочитайте мне свое стихотворение.

Мне в голову пришла идея.

– Подожди-ка минутку, – сказал я, – возможно, у меня найдется кое-что получше.

Я встал и покопался в своих блокнотах, потом вернулся и сел рядом с ней.

– Это первые три главы книги Екклесиаста, – объяснил я. – Она очень похожа на ваши священные книги.

Я начал читать.

После одиннадцатого стиха она воскликнула:

– Пожалуйста, не читайте это! Прочтите мне что-то свое!

Я остановился и отшвырнул блокнот на стоявший рядом столик. Бракса трепетала, не так, как дрожала в тот день, когда танцевала подобно ветру, но дрожью непролитых слез. Она держала сигарету неловко, будто карандаш. Я неуклюже обнял ее за плечи.

– Он такой печальный, – сказала она, – как и все остальные.

И я закрутил свой разум, словно яркую ленту, сложил и завязал в сумасшедшие рождественские узлы, которые так люблю. От немца марсианке с любовью – я прочел импровизированный парафраз стихотворения об испанской танцовщице. Я думал, что он ее порадует. Я оказался прав.

– О-о, – снова протянула она. – Это вы написали?

– Нет, куда более талантливый человек.

– Я не верю. Это написали вы.

– Нет, это сделал человек по фамилии Рильке.

– Но вы перенесли его на мой язык. Зажгите еще одну спичку, я хочу посмотреть, как она танцевала.

Я зажег.

– Пламя вечности, – задумчиво проговорила Бракса, – и она затаптывает его «проворными и легкими ногами» [2]. Хотела бы я танцевать, как она.

– Ты лучше любой цыганки, – рассмеялся я, задувая спичку.

– Нет, это неправда. Я бы так не смогла.

Ее сигарета догорала, и я вытащил ее из пальцев Браксы и затушил вместе со своей.

– Хотите, я станцую для вас?

– Нет, – сказал я. – Иди в кроватку.

Она улыбнулась и, не успел я опомниться, распустила красные складки на своем плече.

И все полетело вниз.

И я сглотнул, с некоторым трудом.

– Хорошо, – сказала она.

И я поцеловал ее, а дыхание сброшенной одежды погасило светильник.