Рабочее название – «Лишь сердце одинокое».Fantastic, май 1963 г.
– Зачем вы это сделали? – спросил он.
– Он начинал мозолить нам глаза, – ответил человек в защитных очках, отключая резак. – Все равно он уже был ни на что не годен. Еще пара лет – и сам бы рухнул.
– И как же люди будут теперь перебираться через реку?
Человек в защитных очках взглянул на кирпично-красное лицо – на завитки водорослей, запутавшихся во встрепанных волосах… Он нажал кнопку на своем поясе и взлетел над землей.
– Как всегда, – ответил он. – На персональном летательном аппарате или на машине.
Крейн поднялся в воздух и повис рядом с ним. Медленно движущиеся машины пересекали небо над их головами. Панорама напоминала зубья огромной расчески: бесконечные шеренги темных зданий внизу; над ними кое-где, точно запутавшиеся волоски, дрожат антенны; не видно ни травы, ни голой земли. Его собеседник был таким же серым, как город.
– А где же краски? Нью-Йорк всегда был полон красок.
– Да вы настоящий ретроград. Неужели это чудовищное небо не режет вам глаза?
Крейн посмотрел вверх.
– Оно такое же голубое, как и всегда.
– Ну, как только Совет примет постановление, Служба погодного контроля сделает его куда приятнее для взгляда.
– О чем вы?
– Влагогенераторы. Мы убьем свет и цвет.
– Лишите небо синевы?
– Вот именно.
Крейн вновь взглянул на грязную змею Ист-Ривер.
– А что будет с мостом? Разве он не станет мешать кораблям?
– Кораблям? Откуда вы вообще взялись такой? Последний корабль демонтировали двести лет назад – после того, как люди решили, что речная прогулка до Стейтен-Айленда не стоит половины кредита, когда они могут перелететь туда бесплатно – и быстрее.
– И вы просто оставите мост там, куда он упал?
– Время и река о нем позаботятся, – рассмеялся человек. – А что? Хотите забрать его себе?
– Если он никому больше не нужен, заберу.
– Вперед. Он принадлежит любому, кто захочет его вывезти… Но за эти обломки много не дадут.
Он пригляделся к летевшему перед ним Крейну.
– У вас, должно быть, очень компактный летательный аппарат. Я все пытаюсь понять, где вы его носите.
– Продолжайте гадать.
– …И эта одежда, и ваша манера речи. Откуда вы прибыли?
– Я путешествовал.
– О… с внешних планет. А на Земле раньше бывали?
– Не на этой.
– Ну, наслаждайтесь видами. Она стоит путешествия.
Крейн кивнул.
– Один человек посвятил этому мосту поэму. – Он кивком указал на мост.
– Вам лучше знать. На внешних планетах что, до сих пор читают поэзию?
– Мне хотелось бы так думать. Разве здесь не осталось поэтов?
– А зачем они? Метафора – ужасно грубый описательный прием. Приятно думать, что большинство людей уже миновало тот этап развития, на котором все на что-то похоже. Предмет есть предмет. Зачем все запутывать? Жизнь – это математика.
– Рад слышать… Но как же темные места, в которых математика не работает? Неизвестные в человеческом уравнении?..
Серый человек поморщился.
– Не говорите о смерти и безумии! Мы их еще победим! – Он стиснул кулак. – Вас там во внешних мирах что, не учат вежливости? Некоторые темы в беседах поднимать неприлично.
– Но что вы с ними делаете?
Серый человек посмотрел вниз, на серый город.
– Мы несем свет во все темные углы вселенной – вот новая поэзия! Рано или поздно объяснено будет все. Мы завоевываем все природные явления силой разума.
– А можете ли вы объяснить это? – спросил Крейн, ухватив его запястье. Он прижал протестующую руку к своей груди.
Лицо человека обвисло.
– У вас не бьется сердце!
– Это, – сказал Крейн, – самое точное утверждение, на какое только способна наука. Доброго вам дня.
Он исчез.
Человек сменил курс. Он спешил в Институт умственного здоровья.
– Здравствуйте, мистер.
Старик вытащил изо рта трубку и кивнул.
– Привет.
Крейн прислонился к перилам крыльца.
– Я вижу, у вас тут растут трава и пара деревьев. – Он устремил взгляд поверх куцей лужайки и мимо двух кленов, охранявших извилистую тропинку, бежавшую вдоль реки.
– Ага. – Старик почесал нос мундштуком. – Они мне нравятся. В городе их уже не осталось. Потому я сюда и перебрался.
– И воздух здесь, кажется, чище.
– Ага. И, видит бог, так далеко на севере они небо не обесцветят!
– Верно. Я раньше бывал в этой части страны… У вас тут симпатичный кусочек реки.
– Миленький, это точно.
Старик с любопытством оглядел его.
– Странноватый у тебя видок, приятель. Ты откуда?
– Из внешних миров.
– Ясно. Бывал там пару раз. Смотреть особо не на что.
Крейн пожал плечами:
– Мне кажется, у каждого места своя красота.
– Ну да, наверное, – согласился старик.
– Послушайте, – начал Крейн, – у меня была причина сюда заглянуть. Я хотел найти кого-нибудь постарше, кого-нибудь, кто может что-то помнить о том, как все было раньше.
– Я помню, как все было лет сто сорок пять назад, может, сто пятьдесят…
– Превосходно. У меня есть для вас предложение.
Старые глаза прищурились за старыми очками.
– Какое еще предложение?
– Не хотите купить Бруклинский мост?
– Ха! Ха! Ха! – Старик затрясся, хлопая себя по бедру. По щекам у него побежали слезы. – Я лет сто не слышал этой шутки! Не думал, что кто-то ее еще помнит. А ты забавник, сынок!
– Я серьезно, – сказал Крейн. – Я перенесу его сюда для вас и поставлю над рекой. Я могу это сделать. Он теперь мой.
Старик склонил голову набок, изучая его лицо.
– Боже! Да ты не шутишь!
– Нет. Я мертвецки серьезен.
– И зачем мне Бруклинский мост над моей рекой?
– Когда-то он что-то значил, – сказал Крейн. – В прежние дни он был символом всего, чем являлся человек, переходящий, вечно переходящий к чему-то лучшему и более великому. Мне кажется, его нужно сохранить – как памятник.
– Сынок, будущее уже настало. И человеку больше не нужно переходить к чему-то лучшему или более великому. Он и так уже вполне хорош и вполне велик.
– Я ожидал бы услышать такие слова от жителя Новой Англии, – печально улыбнулся Крейн, – но вы живете у самого Нью-Йорка, и вы стары – вы помните иное время. Если я сумею отыскать того, для кого этот мост что-то значит, я смогу его сохранить. Я продам его вам за один доллар… то есть кредит.
– Я ничего тебе за него не дам, сынок. Я переселился сюда, чтобы убраться от всех этих громадин, и люди и так считают меня чудаком. Не думаю, что сыщется хоть один живой человек, который его у тебя купит.
Крейн кивнул.
– Так я и думал.
– Но ты все равно присядь и отдохни, парень. У меня тут есть холодный синтосидр. – Старик повернулся.
– Спасибо, но мне пора. К тому же я все равно пью только настоящий.
Старик вздрогнул.
– Настоящего сидра не делают с тех пор, как я был мальчишкой, – сказал он. – Яблони уже двести лет как повывелись!
Но рядом не было никого, кто мог бы его услышать.
– Ну ладно, – сказал он, паря. – Ну ладно, прозаические вы людишки в защитных очках. Вы доигрались! Снести мой мост? Лишить небо синевы? Стереть яркое бремя розы и яблока? Хотите принести свет во все темные углы вселенной, значит? Подходите, детишки, я подарю вам повод для размышлений!
И он поднял мост, нежно, как кошка поднимает своего котенка.
– О, арфа и алтарь слиянных бурь…
Он заново натянул тросы и стер пятна ржавчины. Он вырастил новый металл там, где зияли дыры.
– В посул провидца грозные врата…
Он вновь воздвиг над рекой сияющий мост там, где этим утром его обрушил серый человек.
– Молитва мытаря и крик любви…
А в середине, в середине моста он возвел переливчатую арку, в которой сверкали и танцевали все краски изгнанной радуги.
– Придите, верные! – прогремел голос Крейна, словно призрак всех сгинувших туманных горнов. – Подходите, леди и джентльмены!
Он взлетел на высшую точку моста и посмотрел вниз и вокруг. Он потянулся за пределы космоса и завязал межпространственный узел. Он исказил ткань континуума, соединив далекое с близким.
– Полкредита! – выкрикнул он. – Полкредита за самое потрясающее из всех возможных зрелищ! Не толпитесь, пожалуйста! Но подходите, не стесняйтесь!
Небо потемнело от людей, подгоняемых желанием понять, объяснить. Они поправляли свои защитные очки и зависали над разноцветным кругом. Один мужчина поднял взгляд на Крейна. Тот узнал в нем убийцу моста.
– Это вы его подняли? – спросил он. – Это вы ответственны за этот световой феномен?
– Вы ведь отдали его мне, разве нет? – ответил Крейн. – Теперь я возвращаю его вам – улучшенным и дополненным.
– Что это?
Мужчина указал на сияющий портал.
– Пройдите и узнаете.
Так он и сделал.
Воцарилась долгая тишина, от которой по шеям бегали мурашки.
Сквозь толпу висящих в воздухе людей протиснулась машина.
– Что это такое? – спросил у Крейна водитель в униформе.
– Проезжайте и узнаете.
Машина нырнула вниз и исчезла.
Трое людей из воздушной толпы друг за другом протолкнулись через яркие вуали.
Назад никто не возвращался.
– О, дети светлые, – нараспев произнес Крейн, – с ракушками и палками играйте, что выбелили время и стихии…
Он медленно спустился, как призрак всех его мертвых чаек.
– …Но есть черта, которую нельзя пересекать вам, и даже доверять за ней канатам крепким ваших тел…
На мгновение он завис, улыбаясь, посреди толпы, а затем шагнул в ореол света. Они не услышали его последних слов, пробульканных на другой стороне:
– Дно моря жестоко…
Харт Крейн, герой рассказа, был поэтом, которого Желязны ценил выше всех. Первые три поэтические цитаты, использованные в тексте, взяты из стихотворения Крейна «Бруклинскому мосту» [67], а отрывки в последних абзацах позаимствованы из его поэмы «Voyages» («Плавания»).
Рабочее название рассказа – в оригинале «None But The Lonely Heart» – представляет собой каламбур, основанный на созвучии слова heart – «сердце» – и имени Харта Крейна.