Fantastic, март 1963 г.
Он пришел в себя.
Долгое время он не открывал глаз. Он подумал о своих руках и ногах, и они оказались на месте. Он попытался понять, кто он такой, но не сумел вспомнить.
Им овладела дрожь.
Он почувствовал, что его обнаженное тело укрыто тонкой тканью. Поток прохладного воздуха овевал лицо.
Он помотал головой. А в следующее мгновение уже стоял на ногах, и его мутило.
Он огляделся.
На столе, рядом с грязным черепом, горела свеча. Справа от нее лежал кинжал.
Он оглянулся на свою постель. Она оказалась гробом, а покрывало – саваном. Завешенные черным бархатом стены клонились к нему, драпировки тихо шелестели. На дальней стене висело зеркало, но ему не хотелось в него заглядывать. Дверей не было.
– Ты жив, – сказал чей-то голос.
– Я знаю, – ответил он.
– Посмотрись в зеркало.
– Катись к черту.
Он прошелся по комнате, комкая драпировки и срывая их со стен, по нескольку ярдов за раз. Стоя по колено в черном бархате, он разбил зеркало.
– Подними осколок и взгляни на себя.
– Катись к черту!
– Ты знаешь, что ты увидишь?
Он схватил со стола кинжал и принялся кромсать бархат на длинные ленты.
– Ты увидишь человека, – продолжал голос, – голого, никчемного человека.
Он швырнул череп через всю комнату, и тот разбился о стену.
– Ты увидишь жалкого, ползающего на брюхе червя, безволосый зародыш, ободранную ветку ивы; ты увидишь фигляра, кривляющегося на сцене…
Он свалил разрезанный бархат в центре камеры, поджег его свечой. И затолкал стол в ярящееся пламя.
– Ты знаешь, что ты – лишь игрушка стихий, которые желаешь подчинить себе…
Волоски на его груди увядали и скручивались. Он поднял взгляд.
– Спускайся сюда, кем бы ты ни был, – пригласил он, – и этот костер станет для тебя погребальным!
Откуда-то сверху донесся приглушенный щелчок. Голос умолк. Он подбросил кинжал к потолку, и тот ударился о металл.
И упал в огонь.
– Если я так чертовски слаб, чего ты боишься? – прокричал он. – Давай, навести меня в аду!
С потолка снизошел туман огнетушащей пены, и свеча погасла. Костер продержался на мгновение дольше, а тлеющий стол потух последним.
Распылители в стенах беззвучно всосали в себя его сознание.
Он упал на свой гроб.
– Как он, сэр?
– Зол, как обычно, – ответил Ченнинг.
Новый заместитель директора внимательно вгляделся в экран.
– Он действительно таков, как о нем говорят?
– Зависит от того, что ты слышал.
Ченнинг установил температуру в камере на 68 градусов по Фаренгейту и включил запись.
– Если ты слышал, что он потопил «Бисмарк», – продолжил он, – то это не так. Если ты слышал, что он убил Троцкого, то это не так. Его тогда еще не было на свете – но он думает, что был, и думает, что все это сделал. А вот если ты считаешь, что Новый Каир погубило стихийное бедствие или что генерал Кентон умер от пищевого отравления, – ты ошибаешься.
Новый заместитель содрогнулся и снял с крючка наушник. Он прислушался к словам, звучащим для усыпленного мужчины.
– …Ты – смерть и пагуба в человеческом обличье. Ты – молния Немезиды, привлеченная смертными громоотводами. Ты застрелил Линкольна. Ты убил Троцкого – расколол его череп, как дыню. Ты нажал на спусковой крючок в Сараево и разбил печати Апокалипсиса. Ты – отравленный клинок, обескровивший датский престол, пуля, вошедшая в Гарфилда, сталь, пронзившая Меркуцио, – и пламя мщения горит в твоей душе вечно… Ты – Виндичи, сын Смерти…
Голос все звучал и звучал, сухой, монотонный. Заместитель директора повесил наушник обратно на пульт и отвернулся от готических декораций на экране.
– Вы, ребята, в таких вещах скрупулезны, да?
Ченнинг фыркнул – возможно, это было смешком.
– Скрупулезны? – переспросил он. – Он – единственный наш полный успех. За последние девятнадцать лет на его счету больше разрушений, чем у любого цунами или землетрясения в истории.
– А зачем вся эта риторика?
– Он – персонаж пьесы.
Заместитель покачал головой и пожал плечами.
– Когда я смогу с ним поговорить?
– Дайте нам еще три дня, – ответил Ченнинг. – Время кормежки еще не прошло.
Кассиопея взирала со своего балкона на четыре новые звезды.
На другой планете, где она никогда не бывала, подобная группа называлась Южным Крестом. Однако у сиявшего над ней созвездия имени не было, а четыре точки креста когда-то вышли из пламени сотворенных человеком печей на четырех разных планетах… Это был стальной крест плавилен, и лучи его не мерцали, как звезды.
Сероглазая, она смотрела, пока они не скрылись из виду. Отвернувшись, зеленоглазая, она вошла в свои покои, с тигрино-золотыми волосами, в тигрино-черном платье.
И в ее изменчивых глазах скрывался вопрос: кто придет, чтобы уничтожить крест над Миром Тернера?
Подумав, что знает ответ, она плакала, пока не уснула.
Мир Стата – хмельная летучая мышь,
Чей путь – лихая кривая.
Как он не влетит в астероид – шалишь! —
Лишь Бог и статмены знают.
А кто сии строки в соседстве писал
С прохладно журчащим бачком,
И как так случилось, что он тут застрял, —
Знает один лишь Статком.
– Он уже способен мыслить здраво?
– Если вы имеете в виду, поймет ли он вас, – то да. Однако слово «здраво» тут не подходит.
– В каком смысле?
– С точки зрения психиатрии его мышление здравым не является. У него две личности – одна осознает только себя, а другая – сразу обе.
– Шизоид? – бесстрастно спросил заместитель директора.
– Нет. Неокрепелианская терминология здесь неприменима.
– С которым из них я буду разговаривать?
– С тем, который нам нужен.
– А-а.
Копошившийся в ящике стола Смайс повернулся к ним, широко улыбаясь. Он погладил лазерный пистолет размером с авторучку, а потом убрал его в нагрудный карман.
– Он вам не понадобится, – сказал заместитель директора. Он потянулся за пояс и достал компактный пистолет.
– Маленький, но смертоносный, – улыбнулся он.
– Да, я знаю, – сказал Ченнинг. – Отдайте его мне.
– Что значит «отдайте его мне»? Я буду разговаривать с убийцей-психопатом. Я хочу иметь при себе оружие.
– Черта с два! С этой штукой вы туда не войдете!
Со своими коротко стриженными седыми волосами, сквозь которые кое-где проглядывала кожа, свиными чертами лица и приземистым крепким телосложением доктор Карол Ченнинг больше всего напоминал кабана.
Он протянул широкую ладонь.
Заместитель потупил взгляд, а потом положил в нее пистолет.
– Что ж, раз Смайс вооружен, думаю, в этом нет ничего страшного…
Ченнинг ухмыльнулся.
– Он не ваш телохранитель.
– Смайс! Черт бы тебя побрал! Я хочу выпить!
– Тебе завтра улетать, Виндичи. Хочешь сидеть с опухшей башкой, когда врубится гипердвижок?
– К черту г. д.! И к черту мою завтрашнюю башку! Меня сейчас заботит мой желудок! – В его голос прокралась заискивающая нотка. – Будь другом, принеси бутылочку.
Веснушчатое лицо Смайса скривилось, а потом раскололось.
– Ладно, папаша, дело твое. До отлета ты мой подопечный, и угождать тебе – часть моих рабочих обязанностей. Держи форт, я скоро вернусь.
Смайс выскочил из номера, и Виндичи удовлетворенно отметил, что дверь он за собой не запер. Он покачал головой. Откуда взялась эта мысль? Он ведь не пленник. Он подошел к зеркалу и стал внимательно себя разглядывать.
Чуть ниже шести футов, чуть истощенный – но так всегда бывает, когда спишь в анабиозных баках, – черные волосы с проседью на висках, глаза цвета красного дерева, прямой нос, волевой подбородок.
Человек в зеркале был одет в серый пиджак дорогого покроя и голубую рубашку.
Он потер глаза. На мгновение отражение сделалось светловолосым и зеленоглазым, с более полными губами и смуглой кожей.
Виндичи поднял стакан с водой, зажав его между большим и указательным пальцами изящной правой руки. И давил на него, пока стакан не лопнул. Осколки посыпались в раковину.
Он улыбнулся в ответ своему отражению.
Позади него открылась дверь, и вошел Смайс с почти полной бутылкой земного бурбона и парой стаканов.
– Хорошо, что ты захватил лишний стакан. Я только что разбил свой.
– Да? А где он?
– В раковине. Я его уронил.
– Я уберу. Это, – нахмурился Смайс, – тоже часть моих рабочих обязанностей.
Виндичи механически улыбнулся и наполнил оба стакана. Осушил свой одним глотком и наполнил снова.
Смайс ссыпал осколки в мусороприемник.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.
Виндичи добавил в стакан льда и снова выпил.
– Теперь – хорошо.
Смайс вымыл руки и плюхнулся в кресло.
– Черт! Я порезался!
Виндичи усмехнулся.
– Кровь!.. – Он вздохнул и продолжил: – Самая прекрасная вещь во вселенной, укрытая в самых темных сосудах и так великолепно рдеющая, когда ее извлекают на свет.
Смайс торопливо замотал руку носовым платком.
– Ага. Как скажешь.
– К тому же… – продолжил Виндичи.
– Ты c топографией разобрался?
– Да, я там раньше жил.
– Хм. Ну…
– Да. Я ведь там жил, правда? Или это был капитан Рэмси?.. Да, конечно, Стража Тернера. Он был ее офицером.
– Верно, только с той поры много лет прошло. Я еще ребенком был.
Виндичи глотнул еще бурбона.
– И я должен кого-то убить. Я не буду знать, кого, пока не прибуду туда. Но мне хотелось убить… кого-то… еще тогда…
Он посмотрел на Смайса.
– Ты знаешь, зачем я туда лечу?
– Не-а. Я всего лишь мусорщик.
Виндичи провел ладонью перед глазами.
– Это неправда, – сказал он. – Я вижу кентавра… Выше пояса ты – человек, а ниже – конгломерат механизмов…
Смайс нервно рассмеялся.
– Девочка, что ждет меня дома, поразилась бы, услышав это, – не рассказывай ей. Но серьезно, зачем ты летишь?
Виндичи покачал головой:
– Орлы над Нюрнбергом.
– А?
– Звездолеты – боевые конхи – собираются у Мира Тернера.
Смайс пожал плечами:
– А нам-то что до того, захватят его или нет? Это, собственно говоря, вообще неплохая идея.
Темноволосый мужчина покачал головой:
– Они там не для того, чтобы его захватывать.
Смайс застыл, не донеся стакан до губ.
– О. Сколько раз мы громили Мир Тернера? – задумчиво проговорил он. – Не меньше трех за последние шестьдесят лет. Когда они уже сдадутся?
Смешок Виндичи заставил его посмотреть, не поперхнулся ли тот кубиком льда.
– С чего им сдаваться? – спросил Виндичи. – Феды никогда не санкционируют полное уничтожение Мира Тернера. Слишком много нейтралов тогда перестанут быть нейтралами. Поэтому они просто выдирают ему клыки раз в пару десятков лет. Однажды, – он улыбнулся, – дантист прибудет слишком поздно.
– А твоя роль во всем этом какова? Ты – тернеровец, ты противостоял Федерации…
– Я – дантист, – прорычал Виндичи, – и я ненавижу это место. Размещение более двух конх на расстоянии меньше пяти световых лет друг от друга – нарушение законов Федерации. У планеты их может быть максимум две.
– А у Мира Тернера нет ни одной – пункт девятый последнего договора о перемирии, – добавил Смайс, – но он может разместить у себя две.
– Их там уже четыре, – сказал Виндичи. – Шесть будут означать чрезвычайную ситуацию первого класса. Статком говорит, что их будет не меньше семи.
Смайс залпом проглотил бурбон.
Шесть конх могут уничтожить шесть планет – или захватить их. Как минимум шесть планет.
– Откуда? – спросил он.
– «Пегас» из созвездия Змееносца… «Стилет» с Брана… «Напор» с Денеба… и «Минотавр».
– Значит, «Граф Шпее» и «Кракен», возможно, уже в пути.
Виндичи кивнул.
– Так считает Статком.
– Но может ли их остановить простое убийство?
– Статком думает, что может, – но убийства никогда не бывают простыми. Возможно, мне придется вырезать все верховное командование, кто бы в него ни входил.
Смайс поморщился.
– И ты сможешь это сделать?
Виндичи рассмеялся.
– Этот мир однажды убил меня, и это было ошибкой. Им стоило оставить меня в живых.
Позже они расправились с бутылкой и Смайс отыскал еще одну. Ему запомнилось, что, когда они сделались центром галактики, вокруг которого вращалиcь кривобокие вселенные, он спросил:
– Почему, Виндичи? Почему ты – оружие в человеческом обличье?
На следующее утро ответ уже забылся, за исключением того, что частью его стал елизаветинский монолог, обращенный к пустой бутылке, начинавшийся словами: «Скудельница печали, страшный лик…» и пронизанный многочисленными чертыханиями, после чего Виндичи распростерся, всхлипывая, на кровати, – и Смайс не смог отыскать его, чтобы попрощаться, потому что в пять часов утра Виндичи умчался к Миру Тернера.
Но для Смайса это не имело большого значения.
– Это ты?
– Да.
– Назови место.
– Стат.
– Назови время.
– Любое.
– Заходи.
Виндичи стремительно вошел и оглядел номер. Обстановка была типичной для провинциальной гостиницы и нетронутой, если не считать переполненной пепельницы.
Виндичи заглянул в стенной шкаф и маленькую ванную.
– Под кроватью тоже никого нет.
Виндичи проверил.
– Ты прав.
Он смерил взглядом худощавого мужчину с нервным тиком и слишком темными для своего невеликого количества волосами.
– Ты – Харрисон.
Тот кивнул.
– Ты – Виндичи.
Он улыбнулся.
– Я прибыл, чтобы вышвырнуть с неба эти четыре звездочки, пока они не обзавелись щенятами. Какие новости?
– Присядь.
– Я могу слушать и стоя.
Харрисон пожал плечами. Он сел.
– Мир Тернера всегда был катализатором. Змееносцы и денебцы готовы. Восьмой рейх подгонит две конхи к сегодняшней ночи. Они не доверяют друг другу, но согласились, что командовать будет герцог Ричард…
– Ричард! – Виндичи шагнул вперед и вскинул руки.
Харрисон смотрел ему в глаза, неподвижный, если не считать левого уголка губ, трепетавшего, точно крыло мотылька.
Наконец он кивнул.
– Ричард де Терн. Он стар, но все еще свиреп и хитер.
Виндичи сплюнул на ковер и растоптал слюну. Медленная метаморфоза начала преображать его угрюмое лицо.
Скулы опустились, а губы начали набухать, проседь на висках пожелтела.
– Твои глаза! – воскликнул Харрисон. – Они меняют цвет, Виндичи!
Тот сбросил куртку, сделавшуюся слишком тесной в плечах. Зашвырнул ее в другой конец комнаты.
– Кто такой Виндичи? – спросил он.
Пятьдесят кубических миль стали и пластика, подобные квотербеку, бегущему по разбитому полю, – Стат.
Сталь, танцующая посреди каменной метели, и ее никогда не ошибающийся пилот – Статком.
Статком, высчитывающий возможные варианты будущего и способы их предотвращения. Стата не существовало, ведь Статком опроверг все слухи о себе еще два поколения назад.
У федов не было иного оружия против чрезвычайных ситуаций первого класса, кроме дипломатии или военной силы – так сказал Статком.
Ченнинг нашел Смайса в хранилище запрещенного оружия, любовно изучающим траншейный нож 1917 года.
– Он на месте, – сказал Ченнинг.
Рыжеволосый дылда вернул нож на стеллаж.
– Зачем вы мне об этом говорите?
– Подумал, что вам это может быть интересно.
– Он уже встретился с Харрисоном?
– Должен был.
– Хорошо. Благодаря вашим трудам теперь он капитан Рэмси, а в настоящий момент это даже лучше, чем Виндичи.
– Сэр?
Долгая тишина висела, пока Смайс разглядывал нож.
– Статком сказал, что вы догадаетесь сегодня, раньше или позже. Но точный час не обозначил.
– Знаю. Я у него об этом спросил, когда сообразил.
– Поздравляю, вы только что выиграли бесплатную промывку мозгов и полностью оплаченный перелет домой.
– Вот и славно, я ненавижу это место.
– Когда вы узнали?
– Я уже давно заподозрил, что вы – Директор. Вы всегда громче всех жаловались на здешние условия. Но вы выдали себя, когда заставили Статком отменить звуковую терапию и порекомендовать, чтобы Виндичи напился вместе с вами. Вас всегда зачаровывало оружие.
– В будущем нужно будет это учесть, – рассмеялся Смайс, – и заставить Статком высчитать периодичность моих жалоб. Впрочем, вы всегда были проницательны в том, что касается разумов – хоть человеческих, хоть механических.
– А вы к каким относитесь?
– Я – часть Стата, – ответил Смайс, – и я пишу историю прежде, чем она случится, в книге, которую никто и никогда не сможет прочитать, чтобы потом рассказать об этом, – книге, автор которой неизвестен.
– Вы безумны, – сказал Ченнинг.
– Разумеется. Я пьян, как Дионис, и предан своему делу, как три старухи с прялками, – и столь же всемогущ. Когда вы вернетесь в свою комнату, вас уже будут ждать врачи.
Ченнинг уставился на стеллаж с ножами.
– Я мог бы убить вас прямо сейчас, если бы у меня были чуть более веские основания. Но ваши поступки могут оказаться правильными. Я не знаю точно.
– Я знаю, – ответил Смайс, – а вы не узнаете никогда.
Плечи Ченнинга обмякли.
– Какую роль сыграет во всем этом мой несчастный самозванец?
– Самую сложную из всех, разумеется, – самого себя.
Смайс отвернулся и начал изучать гигантский каталонский нож.
– Катитесь к черту, – прошептал Ченнинг.
Когда он покидал хранилище, ему послышался металлический смешок.
– И ты уверен, что он тебя не узнает? – спросил Харрисон.
– С белой бородой и лысым черепом? Я мертв, помнишь?
– Ричард еще не выжил из ума – и, скорее всего, ожидает чего-то подобного.
– Я буду работать на его сына, Ларри. Когда мы в последний раз встречались, он был младенцем. Ричард меня даже не увидит – до самого последнего момента.
Рэмси смотрел на огромный двор. Квадратная миля сочной растительности, искусственное озеро, ряд летних коттеджей и маленький зверинец.
Слуги прибирали огромный павильон после затянувшейся на всю ночь вечеринки. Траву усыпало конфетти разбитых тарелок, на ветвях деревьев красовались лоскутки ткани. Неторопливые люди с мешками для мусора далеко внизу были точно насекомые, подбиравшие все, что попадалось им на глаза. Зеленоватое заходящее солнце гигантской оливкой балансировало на сорокафутовой стене, окружавшей поместье.
В глубине его сознания что-то сдвинулось.
– Где я был все это время? Кажется, я так давно жил в офицерских квартирах, вон там, – он показал, – за озером. Я сильно болел?
– Анабиоз, – ответил Харрисон. – Очень долгий. Для отравы, которой воспользовался Ричард, не было противоядия, поэтому твои друзья положили тебя в бак до тех пор, пока его не создали.
– Сколько я проспал?
– Девятнадцать лет.
Рэмси закрыл глаза и коснулся лба. Харрисон похлопал его по плечу.
– Не думай об этом сейчас. Твое сознание все еще оправляется от шока. Ты ведь хочешь сперва с этим покончить, да?
– Да, хочу. Ларри уже мужчина…
– А то как же – грудничок ведь сутенера нанимать не станет, верно?
Рэмси засмеялся; его глаза были цвета солнца.
– Сутенер! Как царственно! Как величественно и уместно!
Его смех сделался безумным. Он раскатился по высокому залу, отдаваясь эхом.
Харрисон громко кашлянул.
– Возможно, тебе стоит… взять себя в руки. Он скоро придет, и ты должен быть подобающе угодлив.
Рэмси посерьезнел, но улыбка продолжала играть в уголках его губ.
– Ладно. Следующие пять минут я буду думать о деньгах и сексе. А это сберегу на потом…
Его правая рука метнулась за спину и под полу пиджака.
Смазанное движение и одновременно с ним – щелчок.
Харрисон скосил глаза на выкидной нож, коснувшийся его адамова яблока. Облизал губы.
– Ты в превосходной форме… но, пожалуйста, убери его. А если Ларри войдет сюда и увидит?..
– Тогда случится вот это, – ответил Рэмси, не шевеля губами.
Нож снова исчез.
– Весьма впечатляюще. – Половину последнего слова Харрисон проглотил.
– Теперь он будет таиться до тех пор, пока не придет время пустить кровь.
Они закурили и стали ждать.
Наконец позади Рэмси открылась дверь – беззвучно. Тем не менее он обернулся, ухмыльнувшись тонколицему юноше, стоявшему на пороге.
Юноша посмотрел сквозь него на Харрисона.
– Это он?
– Он.
– Как его зовут?
– Пит.
– Пит, меня зовут Леонард де Терн, и я первый наследник этого чертова луна-парка. – Он прошел мимо них и плюхнулся в мягкое кресло с такой силой, что оно врезалось в стену. Утер мокрый лоб шелковым рукавом и скрестил ноги. Его темные глаза сосредоточились на Рэмси.
– Я хочу женщину, – объявил он.
Рэмси громко хохотнул.
– Это легко устроить.
Юноша пробежался унизанными перстнями пальцами по непослушным черным волосам. Он покачал головой:
– Нет, нелегко. Я хочу не любую женщину, а конкретную.
– О, особый заказ.
– Вот именно, и за ценой я не постою.
Рэмси потер химически состаренные ладони.
– Славно! Славно! Я люблю вызовы – и большие гонорары.
– Тебе хорошо заплатят.
– Превосходно! Как ее зовут?
– Кассиопея.
Серо-зеленые глаза сощурились.
– Необычное имя.
– Она человек, дочь двух мертвых полукровок, и очень красива. Ее отец был наполовину аборигеном, а мать – сиротой родом бог знает откуда. Когда такие гибриды фертильны, они производят на свет либо прекрасных детей, либо уродов – либо прекрасных уродов. Ее мать была служанкой, ее звали Глория, – закончил он, – а отец – офицером Стражи… я забыл, как его звали.
Рэмси кивнул и отвел взгляд.
– Где она живет?
– В этом городе, в высотке. Она ею владеет. Ее родители умерли одновременно, и мой отец обеспечил их дочь деньгами. Я не знаю почему.
– Дайте мне адрес, и я встречусь с ней сам.
– Хорошо. – Губы юноши изогнулись в полуулыбке, и он достал из кармана мятый конверт.
– Адрес снаружи. Внутри – деньги.
Рэмси открыл конверт и сосчитал их.
– Она, похоже, очень соблазнительна.
– Потрать столько, сколько придется, а остальное оставь себе в качестве оплаты. Она нужна мне на этой неделе – если возможно, то сегодня ночью. Я дам тебе записку, с которой ты сможешь свободно посещать эту часть дворца. Но не пытайся меня обдурить! Мир недостаточно велик, чтобы в нем можно было скрыться от Терна.
Рэмси поклонился, очень низко. Его голос дрогнул, и на мгновение в нем послышался низкий отзвук Виндичи.
– Как подобает человеку моей профессии, милорд… я еще ни разу не провалил задание.
Луна метала с небес серебряные копья. Шесть несущихся наперегонки звезд, что уворачивались от них, были трехголовым драконом с длинным хвостом.
Кассиопея отвернулась.
По лестнице в глубине ее жестоких глаз ступали тигриные лапы. В мраморном саду Медузы спит одетый в камень Персей…
Генерал Комсток посмотрел на нос в прожилках фиолетовых вен, а потом перевел взгляд на кончик сигары Ричарда.
– Возможно, они попытаются вас убить… – начал он.
– Не «возможно», – поправил герцог. – Попытаются.
Денебец выпучил глаза.
– До вас дошли слухи?
Герцог покачал головой и передал ему недавно полученное послание.
– Не слухи, – сказал он, – а факт. Стат посылает Виндичи.
Комсток подергал себя за бородку и прочитал короткое предложение.
– Я и не знал, что Стат на самом деле существует.
– Феды хорошо потрудились, скрывая это, – достаточно хорошо, чтобы обмануть кого угодно. Но я знаю, что Стат существует, потому что я знаю, что существует Виндичи.
– Я готов поверить в Стат, – сказал Комсток, возвращая ему послание, – но не в Виндичи. Нет такого зверя, как сверхчеловек. Герои – да. Везучие глупцы – да. Но не пытайтесь продать мне сверхчеловека.
– Это мой последний бой с Федерацией, – сказал Ричард после долгой паузы. – Победа, поражение, ничья – я умру в любом случае. Тигр здесь, в Мире Тернера, и это вопрос времени – потому что я убил его, когда он был всего лишь человеком.
– Убили?
– Убил. После чего Стат понял, что он такое, и моя неспособность сделать так, чтобы он остался мертвым, подарила им тигра. Через полтора часа они вытащили его из ада, и человек по фамилии Ченнинг создал Виндичи из того, что осталось.
– А кем он был тогда?
– Полукровкой. Настоящим фертильным полукровкой. – Он коснулся стоявшей на столе иконы святого. – Бездушным гибридом человека и аборигена Мира Тернера.
– Они, кажется, телепаты?
Ричард пожал плечами:
– Некоторые – да, у других иные способности. Но никто не знает, что человек вроде Ченнинга может сделать с разумом сломленного полукровки, – сам Ченнинг уж точно не знает.
– Доктор Карол Ченнинг, Адлер двадцать третьего века! Вы его имеете в виду?
– Разумеется. Кто, по-твоему, прислал мне это сообщение? Он нам сочувствует, но, как большинство ученых, не станет лезть из кожи вон во имя революции. В любом случае он даже не знает, где находится Стат. Все, на что он оказался способен, – прислать мне весть о том, что я умру.
– Это место охраняется, как золотохранилище федов.
– Штаб-квартира Кентона тоже так охранялась.
Комсток затушил сигарету о большой оловянный поднос.
– Поговаривали, что на самом деле он умер не от пищевого отравления. Тем не менее он рисковал.
– Мы все рискуем – когда поднимаемся по лестнице, когда едим. Тигр вполне реален, он здесь, в Сириле, и я понятия не имею, как он выглядит. Прошло уже почти девятнадцать лет с тех пор, как я его видел. А полукровки способны менять облик, – добавил он.
– А если предположить, что у него получится, – спросил Комсток, – есть ли у вас план на этот случай?
– Мой сын, Ларри, может занять мое место. Ты обеспечишь решения, а он – фамилию Терн. Он подготовлен.
– Ну хорошо, с этим ясно. Могу я одолжить вам телохранителей?
Смешок раздвинул румяные щеки герцога.
– Когда будешь уходить, пройди через северное крыло. Задержись в главной столовой и взгляни на стену.
– А что там?
– Три слова, написанные красным мелом.
– Хорошо. Я захвачу с собой эти карты. Вернусь вечером.
– Доброго утра тебе.
Генерал отсалютовал, и Ричард ответил ему тем же. Металлические двери бесшумно разъехались. Он прошел сквозь них и вместе с телохранителями направился в северное крыло.
– Сегодня, – проговорил Ричард, – в Самарканде.
– Доброе утро, милая моя. Ты не изменилась… Здесь, в ледяных гробницах, время неподвижно… Только… Только эта зеленая отметина от поцелуя, что останавливает сердце… Глория! Я собираюсь повидаться с нашей дочерью. Ее возжелал этот человеческий щенок Терна… Что?.. Нет, конечно же, нет. Но я должен ее увидеть. Думаю, она похожа на тебя… Он сказал, что она либо прекрасна, либо прекрасно уродлива. Говорят, какова мать, такова и дочь – а каков отец, таков и сын… Ричард убил нас, когда ты выплеснула вино ему в лицо, но я вернулся… Уничтоженная форма высвобождает хаос, хаос уничтожает другие формы… отдача! Щенок хочет ее так же, как пес хотел тебя, моя прекраснейшая из сук… Побереги свои ледяные слезы. Я пожну две души и вырву с корнем древо Тернеров!.. Нет! Дождись меня… Сохрани свою ледяную слюну для душ Тернов, когда они увидят тебя – не издали, но вблизи…
До свидания, милая моя.
– Пит?
– Да, милорд?
– Насколько я понимаю, мой сын нанял тебя из-за твоей… э-э… профессии.
– Верно, сэр.
– Я, как бы это сказать, довольно напряжен. Понимаешь, о чем я?
– Нет, сэр.
– Черт побери! Да ты же одного возраста со мной! Тебе знакомо это чувство.
– Сэр?
– Проклятие! Мне нужна баба, и я хочу, чтобы мне ее обеспечили. Так достаточно ясно?
– Как день.
– Хорошо. Вот тебе кое-что за труды. Добудь мне молоденькую.
– Куда ее привести?
– Вон тот, самый дальний, летний коттедж будет пустовать. – Он показал его из окна. – Сегодня, скажем, в одиннадцать?
– Она будет там при полном параде.
– Ха! Я предпочел бы, чтобы на ней было поменьше всего.
– Обнаженная до кости, милорд?
– Не настолько. Ха!
– Я верен своей профессии, милорд.
Вместо того, чтобы подняться на лифте, он одолел девять лестничных пролетов. У ее двери он помедлил. Дверь открылась.
– О. Я не знала, что тут кто-то…
– Я как раз собирался постучаться.
– Должно быть, я услышала вас на лестнице.
– Должно быть.
Она отступила в сторону, и он вошел в квартиру, вытравливая каждую раскрашенную ширму, каждую циновку и каждый низенький столик на металлической пластине в глубине своего сознания.
– Присядете?
– Спасибо.
Он нашарил конверт.
– Вы Кассиопея Рэмси?
– Да.
– Я посланец дома Тернов.
Она заглянула в Алькатрас его глаз. Точно сны, слова пролетали между ними, пока они смотрели друг на друга, – волны одного цвета на залитом солнцем море.
– Леонард, сын Ричарда, желает вашего присутствия в его покоях. Сегодня, если возможно.
– Вот как. И что там будет происходить?
Ничего.
– Он хочет с вами переспать.
– О. А вы – герцогский… фактотум?
И почему же ничего не случится?
– Да, и хорошо оплачиваемый. Я и вам принес немаленькую сумму. Вот она.
Он будет мертв.
– Хорошо, я приду. Во сколько?
– Допустим, в полночь.
– В полночь, – улыбнулась она.
В полночь.
Когда он ушел, моря стали цвета кьянти и вышли из берегов.
Но Персей, чья рука – айсберг, чей меч – изо льда… Солнце светит так ярко!
А потом, впервые за много лет, она рассмеялась.
Комстоковские коммандос пронизали темноту. Потяни за ниточку – и их ряды сомкнутся.
Войти может кто угодно. Уйти не сумеет ничто.
– Ал, у тебя часы есть?
– Без десяти.
Сажецветные стволы лазерных винтовок торчат из-под залитых чернилами листьев папоротника…
– Как думаешь, придет кто-нибудь?
– Не-а.
Энергопотребление снижено; коттедж тускл, тих.
– А что, если Ричард решит прогуляться?
– Постарайся, чтобы он тебя не заметил. Комсток рискует.
– Черт, да ведь у старика голова на кону! Он должен быть благодарен.
– Приказ отдавал не он, так что заткнись.
Тьма, и статический шум насекомых…
– А кто там в коттедже?
– Не знаю. Пока оттуда никто не выходит – не важно.
– А если выйдут?
– Будем наблюдать.
Влажный ветер, смех грома…
– Ты пончо захватил?
– Ага, а ты нет, что ли?
– Черт!
Шаги.
Сквозь рваные дыры Пояса Стат всасывал невесомые величины: слова, отовсюду.
Трижды в день Статком брал тридцатисекундный отпуск от более серьезных дел и переводил все это в человекоречь – миллионы единиц человекоречи. После чего разбивал их на категории согласно важности.
Когда появился заголовок «Код V», он свалил все остальные слова в вопящие кучи на своем барабане для отложенных вопросов и вызвал к жизни лампочки цвета облизанных коричных леденцов.
Длинный бумажный язык с треском потянулся к Смайсу. Тот отвлекся от маникюра и проткнул его пилкой для ногтей.
Подняв его, он прочел сообщение.
Улыбнувшись, он снова его уронил.
Проинформировав передний мозг о том, что Рэмси вот-вот умрет, мозжечок вернулся к пережевыванию своей жвачки.
Большой мозг сосредоточился на ногте.
– …Паралич и лихорадка, – ответил Рэмси, – вот что происходит. Кричи, если хочешь, – тебя никто не услышит.
– Мертвая. Она мертвая, – сказал Ричард.
– Конечно. Это ты ее такой сделал, девятнадцать лет назад. Помнишь?
Рэмси обнял сидящую женщину за тонкие плечи. И медленно развернул ее.
– Глория? Помнишь Глорию?
– Да. Да! Помню! У меня горло горит!
– Превосходно! Подожди, сейчас он до легких доберется!
– Кто ты? Ты не можешь быть…
– Однако это я!
Его глаза вспыхнули оранжевым, и он воздел руки над головой. Годы осыпались с него, словно листья.
– Капитан Рэмси… Виндичи!
– Да, я Рэмси, – ответил он. – Я собирался воспользоваться ножом, но так будет лучше. Ты так сильно хотел поцеловать ее минуту назад – много лет назад. Достаточно сильно, чтобы убить ее и ее мужа.
Герцог начал задыхаться.
– Умирай поскорее. Я должен вернуть ее в склеп и разделаться с еще одной работенкой.
– Только не с моим сыном! – выкашлял Ричард.
– С ним, старик – дряхлый, грязный, подлый отравитель, – и по той же причине. Ты возжелал мою жену, он – мою дочь, – и отец с сыном отправятся в ад в одной упряжке!
– Он молод! – выкрикнул герцог.
– Глория тоже была молода. И Кассиопея…
Герцог завопил, и вой его был длинным клинком с обломившимся кончиком.
Рэмси отвернулся, утирая лоб.
– Подыхай, черт бы тебя побрал! Подыхай!
– Зеленая помада, – пробормотал Ричард. – Зеленая помада…
Стены вокруг них разлетелись в щепки; Рэмси извернулся, как летучая мышь, пролетающая между лопастей вентилятора. Он ударил первого увиденного солдата ребром ладони в горло. Схватил его автомат и начал стрелять.
Трое упали.
Он перепрыгнул через труп и прошел сквозь взорванную стену, выстрелив сначала влево, а потом вправо.
Приклад автомата врезался ему в спину, и он упал на колени.
Тяжелые сапоги начали пинать его по почкам, по ребрам.
Он сжался в комок, сцепил руки на затылке.
Прежде чем все исчезло, он увидел свечу, череп, кинжал и зеркало.
– Привет, – сказала она.
– И тебе привет. Ты рано.
– Всего на несколько минут.
– Не могла дождаться, да?
– Можно и так сказать.
Он обошел ее кругом, внимательно изучая. Похлопал ее по бедрам.
– Все будет хорошо, девочка. Боже! Твои глаза!.. Я никогда раньше не видел такого цвета глаз.
– Они меняются, – сообщила она ему. – Это – цвет счастья.
Он ухмыльнулся, погладил ее по волосам, по щеке…
– Так давай же будем счастливы вместе.
Он притянул ее к себе, нащупал на спине застежку платья.
– Ты теплая, – сказал он, стягивая лямки с ее плеч. – Очень теплая.
Не отпуская ее, он отклонился назад и выключил основной свет.
– Так будет уютнее. Люблю, чтобы было атмосферно… Что это?
– Крик, – улыбнулась она.
Он оттолкнул ее и подбежал к окну.
– Наверное, какая-нибудь чертова птица, – сказал он немного погодя.
Она стряхнула оставшуюся одежду и встала, раскачиваясь в приглушенном свете, с тигрино-золотыми волосами и пронзительными тигрино-черными глазами…
– Это был герцог, твой отец, – тихо сказала она ему. – Ты только что унаследовал его титул. Да здравствует герцог Ларри! – по крайней мере, до полуночи.
Он развернулся, прижался спиной к подоконнику.
– Смотри, пока можешь. В ледяных склепах одиноко.
Он попытался закричать, но ее тело было языком белого пламени, а глаза – парой черных солнц; он не отрывал от нее взгляда, как загнанный в угол дикий зверь.
Она не двигалась с места; он не мог двинуться с места.
В голове у него плыли по той реке, о которой поется в балладах, – ее тигриным волосам – чарующие скульптуры из слоновой кости – ее плечи – и две окаймленные синевой луны – ее груди; а потом ледяные волны паралича захлестнули ствол его позвоночника, и тот обратился замерзшим ростком.
– Полукровка, – успел выдавить он, прежде чем они укрыли его с головой.
– Он выживет? – спросил толстый сержант.
– Пока не знаю, – ответил высокий, вытирая с усов остатки яичницы. – Как только ему переливают новую кровь, она заражается. Они не успевают перекачивать ее достаточно быстро, чтобы разбавить эту дрянь. Легкие парализованы. Они поставили ему на грудь «вентилятор» и накачали его лекарствами.
– Кто будет командовать, если он умрет?
– Говорят, его сынок.
– Боже!
Сержант перевел взгляд на лежащего на койке человека. Тот, моргая, смотрел в потолок и не шевелился. Четверо коммандос Комстока сидели с четырех сторон от него, не сводя с него оружия.
– А с этим что будет?
– Начнем допрашивать, как только придет в себя.
– Это он – тигр? – спросил сержант.
– Говорят, что да.
– Значит, он должен знать о Стате.
– Верно.
Высокий голос толстяка задрожал. Его мелкие темные глазки заблестели.
– Поручите допрос мне!
– Все этого хотят. Чем ты такой особенный?
– Он пытался убить герцога. У меня на это не меньше прав, чем у любого другого.
Высокий покачал головой:
– Мы будем тянуть соломинки перед первым заходом. У тебя будет столько же шансов, сколько у остальных.
– Хорошо. – Толстяк подтянул пояс. – Хочу браслет из тигриных клыков.
Ричард лежал в гробу из спиралей, трубок, диафрагм и склянок. Гроб дышал за него. Он выполнял работу сотни пар почек. Он насыщал его кровь витаминами и антисыворотками. Он порождал в его ретикулоэндотелиальной системе бури сопротивления.
А вот думал Ричард самостоятельно, в те странные периоды покоя, сквозь которые дрейфовал его ум. Он словно освобождался от своей сгорающей плоти и парил, бестелесный, в пустоте космоса…
Нужно в юности любить, нужно наслаждаться…
Его преследовали обрывки старых песен. Впервые с детских лет он ощущал спокойствие бессилия.
Вспышка сожаления осветила его внутреннюю ночь, когда он подумал о Федерации – медленно вращающейся, гребущей все под себя, пережевывающей, переваривающей Федерации. Тернеровская Ось была последней значимой оппозицией ее осьминожьим объятиям.
Автономия, которой когда-то были наделены пограничные планеты, исчезала, подобно воспоминаниям его юности, в пасти осьминога – движения которого пытались подражать кружению колеса галактики, – чтобы стать клетками твари.
Нет! Он не позволит этому случиться. Он выживет! Все девять звездолетов прибыли и ожидали где-то наверху, выстроившись буквой V. Девять звездолетов ожидали, когда его рука направит их копье в глаз осьминога и в самое его сердце – Стат! Он изо всех сил пытался выжить.
Ощущение жжения вернулось.
– Ты не сможешь удерживать меня вечно, полукровка! – выдохнул он. – Ты уже теряешь хватку!
– Ты прав, – улыбнулась она.
– Кто-нибудь придет рассказать мне, что это был за шум, – они тебя найдут…
– Нет, – сказала она.
– …И тогда ты пожалеешь, что родилась на свет.
– Я жалею об этом уже девятнадцать лет, – ответила она, прежде чем разбить вазу о его голову.
Старый отец, старый искусник, что случилось?
Я потерпел неудачу.
Виндичи не терпит неудач.
Кто такой Виндичи?
Ты должен вспомнить…
– Я выиграл! – захихикал толстяк.
Тигр, тигр…
– Я выиграл! – повторил он.
Ты горишь…
– Я займу вон ту кладовку, – указал он.
Я иду.
– Приступай.
Беги из дворца.
Он встал, и охранники рывком подняли Рэмси на ноги.
Ты вспомнил?
Они подтолкнули его в сторону кладовки.
Пытаюсь. Беги из дворца!
Он пошел вперед на заплетающихся ногах и повалился на стену.
Почему?
Дверь распахнулась. Множество рук толкнуло его, и он оказался в кладовке.
Не знаю. Но я знаю, что ты должна убраться отсюда сейчас же.
Рэмси с трудом удержался на ногах. Он стоял в середине комнаты, прикрыв опухшие веки, чтобы защитить свои желто-серые глаза от свисающей с потолка голой лампочки.
В небе девять звездолетов…
Беги домой!
Сержант улыбнулся и закрыл за собой дверь. Запер ее, убрал ключ в карман.
– Значит, это ты тигр. Не так уж ты и страшен.
Рэмси помотал головой и уставился на него.
Сержант достал из кобуры пистолет и заткнул его за пояс. Медленно, смакуя каждое движение, расстегнул широкий кожаный ремень, вытащил его из штанов. И начал оборачивать им правую руку.
Тигр, тигр…
Когда из кулака остались торчать только пряжка и два дюйма кожи, он улыбнулся и медленно шагнул вперед.
Ты горишь…
Рэмси вскинул руку над головой и разбил лампочку.
– Тем лучше, Виндичи, – послышался смешок.
Толстяк сделал три шага в черноте, туда, где стоял Рэмси.
В чаще, где ночная тишь…
Он поднял правую руку для удара.
Кто ужас симметричный твой собрал…
Предпоследним звуком, который он услышал, был донесшийся из-за спины металлический щелчок. Что-то ухватило его за волосы, и в позвоночник врезалось колено.
Он почувствовал, как что-то, похожее на кусок льда, коснулось его шеи, и неожиданно промок.
Последним звуком, который он услышал, было бульканье, а может, тихий смех, а может, и то, и другое.
Комсток вскочил, бледнея.
– Сбежал?
– Так точно, сэр, – поежился лейтенант.
– Чья вина?
– Сержанта Олтона. – Лейтенант кусал нижнюю губу.
– Расстрелять немедленно.
– Он уже мертв, сэр. Виндичи перерезал ему глотку и забрал его пистолет. Он убил пятерых охранников. Мы обнаружили открытое окно и пропажу одной униформы.
– Найдите его. Приведите сюда, если получится. Если не получится – принесите то, что осталось.
– Слушаюсь, сэр. Мы уже ищем.
– Пошел вон! Помоги его найти!
– Есть, сэр.
Долгое мгновение его грызло воспоминание. Потом он сел и поднял рычажок коммуникатора.
– Сэр?
– Удвойте охрану Ричарда. Этот человек снова на свободе.
Комсток опустил рычажок, не дожидаясь ответа.
– Он был прав, – сказал он пустому экрану. – Он был совершенно прав.
Мир Стата – хмельная летучая мышь,
Чей путь – лихая кривая…
– Он провалился, – сообщил Харрисон блестящей коричневой коробке.
– Он еще жив? – уточнила она.
– Да, но…
– Значит, он не провалился, – ответила коробка.
– Но он скоро умрет…
Что-то зазвенело, точно лопнули струны на гавайской гитаре.
Харрисон понял, что разговаривает сам с собой.
Он закрыл коробку, рот и рассудок и отправился участвовать в охоте на тигра.
Отец…
Кто это?
Кэсси, но…
Я не знаю никакой Кэсси. Я никому не отец.
Ты – Виндичи. А еще ты – капитан Рэмси. Я – твоя дочь.
Иногда я использую Рэмси. Ты – его дочь, не моя.
Хорошо, будь по-твоему. Но подними взгляд.
Я под землей. Тут не на что смотреть.
В небе висят девять кораблей, готовых к атаке на Федерацию.
Они не успеют дойти так далеко.
Быть может, я хочу, чтобы они успели.
Почему?
У нас обоих есть причины убить Ричарда. Но Федерация… Возможно, есть причина уничтожить и ее.
Какая причина?
Она уже исполнила свое предназначение. Она вывела человека к звездам. Теперь она – огромная губка, что поглощает кровь требующих независимости планет. Сдави ее – и она съежится, истекая…
Это не мое дело.
Когда-то это было делом моего отца. Давным-давно.
И его убил Ричард! Ты что, предлагаешь позволить плану Ричарда воплотиться в жизнь неизменным?
Только ты знаешь, где находится Стат.
Это так.
Ты помнишь Глорию?
Молчание
Впереди люди! Свет!
Бегство – бессловесно.
«Ненавидеть» – активный глагол.
Ярость – нутро печи.
Боль…
Тишина…
Он пришел в себя.
Долгое время он не открывал глаз. Он подумал о своих руках и ногах, и они оказались на месте. Он попытался понять, кто он такой, но не сумел вспомнить.
Им овладела дрожь.
За ней пришла боль.
Он бежал, бежал по подземным тоннелям. Он ворошил костер памяти. Он постепенно приближался к дворцу. Огромные вентиляционные отверстия были уже рядом. Кто-то говорил с ним издалека.
Костер тлел.
Кто-то, скорее всего, Рэмси, хотел, чтобы он уничтожил Стат. Он помнил, как убил множество людей. Он помнил, как его приперли к стене, отобрали у него пистолет. Он помнил, как его били.
Он стоял на четвереньках, рыча. Они пинали его. Он помнил, как ухватил лодыжку и ударил кулаком, как молотом, под коленную чашечку склонившегося над ним человека. Он помнил треск и вопль. А потом во рту у него оказалась кровь, в голове – раскалывающийся череп, а под веками – зеркало, но без отражения.
Он облизнул губы и поперхнулся, ощутив вкус крови. Он заставил опухшие глаза открыться.
«На протяжении девятнадцати лет ты славно топтался на месте, – сказал голос у него в голове. – На всей этой звездной бойне не было того, кто сравнился бы с Виндичи в умении проникать куда угодно, убивать людей и прерывать ход событий, – но ты провалил единственное задание, хоть что-то значившее для человека, которым ты когда-то был… – Воспоминания растягивались, как пленки с записями, занимавшими почти половину его сознания, перескакивая с канала на канал. – Ты голый, никчемный человек, жалкий ползающий на брюхе червь, безволосый зародыш, ободранная ветка ивы, фигляр, кривляющийся на сцене, – в тебе нет смысла! – лишь поступки оправдывают существование, а ты на них не способен! Ты боишься взглянуть в зеркало и узреть там лик трусости!..»
Он оскалился.
Он запрокинул голову и завыл сквозь сломанные зубы. Боль в широко раскинутых конечностях была невероятна. Его голос ударился о прутья решетки и его собственные треснувшие ребра и осекся посередине воя. Он всхлипывал в своей клетке.
Его запястья и щиколотки были притиснуты к раме большой дыбы. Внизу была тень, но жаркий свет солнца вгонял иглы в его глазные яблоки.
Он медленно огляделся.
Он был одинок на дне ямы, если не считать его дыбы. Уродливое déjà vu накатило на него, когда перед его внутренним взором проплыл гроб, дрейфующий по озеру крови.
Стены были каменными, не меньше двадцати футов высотой. Без проемов. Площадь ямы – около десяти квадратных футов. Дыба отклонялась на девяносто градусов назад. Яма была открытой.
Стены слишком высокие, слишком гладкие, чтобы по ним взобраться, даже если он сумеет разбить металлические оковы.
Солнце было одинокой зеленой точкой на бледно-голубой игральной кости, чуть правее центра. Ничто не закрывало ему вид неба, даже облако.
Он проклял солнце, потом проклял день. Он проклял богов, играющих в кости у него над головой.
Солнце сместилось в самый центр своего квадрата, затем медленно, как амеба, поползло влево. Наконец оно поцеловало край ямы. Он ожидал, что оно растечется и заструится вниз по стене, обрушив на него дождь зеленого огня. Вместо этого оно становилось все меньше и меньше, и в конце концов скрылось. Квадрат превратился в пустой аквариум.
Голоса.
– Вон он, – сказала женщина. – Он еще жив?
Он запрокинул голову и поднял ненавидящий взгляд.
– Боже! Посмотри на эти мышцы! А глаза!..
– Он полукровка, – сказал ее спутник, худой юноша с забинтованной головой. – Я буду возвращаться сюда каждый час. Я буду смотреть, как он умирает. Но в нем еще много жизни – полукровки выносливы.
Женщина беспечно помахала Виндичи.
– Полукровка! – крикнул мальчишка. – Ты проиграл. Моему отцу уже лучше, и он выживет! Он лично вскроет тебе вены, как только сможет двигаться.
Глаза Виндичи вспыхнули, и мальчишка вздрогнул. Его повело вперед. Женщина схватила его за руку и оттащила от края.
– Не сработало! – крикнул он вниз. – Но хорошая попытка. У твоей дочки такое получается лучше! Надеюсь, ты доживешь до того, чтобы увидеть, что я с ней сделаю.
– Ингредиенты для тигриного супа отыскать непросто, – простонал человек на дыбе.
Наверху засмеялись.
– Но мы поймали тигра!
Квадрат снова опустел, и звуки затихли вдали.
Дочка. Они ведь сказали «дочка»? Да. Дочь Рэмси. Кэсси…
Кэсси. Где ты?
Прячусь. В высотке. Здесь есть комната – темная, холодная. На планах здания ее не было.
Они тебя ищут. Не выходи оттуда.
Где ты?
Это не имеет значения.
Я вижу кусок неба. Окно?
Он закрыл глаза.
Нет.
Тебе больно. Но я думала, что ты умер.
Не беспокойся обо мне. Береги себя. Улетай с этой планеты, когда тут снова все успокоится.
Куда?
На какую угодно планету.
Федерация будет повсюду. Я принадлежу миру Тернера, а не людей. И ты тоже.
Нет! Я Виндичи! Я не был рожден!
Молчание.
Почему ты плачешь, девочка?
Как ты это понял? Я плачу по отцу.
Рэмси мертв. Он был слаб.
Нет. Рэмси – это ты. Виндичи – маска и ложь.
Оставь меня!
Молчание.
Ночь. Облака.
Звезды и пение птиц.
В небе кисти Эль Греко, обрамленном краями ямы, девять звезд были стрелой, ждущей мишени…
Целостность неба нарушила голова.
…Забинтованная голова, белая. Нимб из стали, корона… Издевка стали, смех…
– Мы знаем, где она, Виндичи! Я приведу ее сюда и заставлю тебя смотреть – скоро!
Опустевшая корона. Облака. Ватные моря.
Беги! Беги! Они знают, где ты!
Откуда?
Не знаю.
Бегство от ярости.
Харрисон спешил сквозь ночь с озадаченным выражением на усталом лице, пистолетом в кармане и последним приказом Стата, перекатывающимся в голове, точно стеклянный шарик в жестянке.
Нужно в юности любить…
Ричард вспотел, когда девять металлически-синих глаз заглянули, выстроившись пирамидой, в его потолочное окно.
Он попытался поднять руку, но обе они были привязаны к постели.
– Мир Стата – хмельная летучая мышь…
Смайс налил себе еще стакан.
– Знает один лишь Статком, – икнул он.
– Ты болван, Виндичи. Посмотри хорошенько! – Он вытолкнул ее вперед.
Кэсси?
Да. Они меня ждали.
– Ты сам выгнал к нам своего тигренка! Завтра утром мой отец уже сможет сидеть! Вот тогда он тебя и убьет! Но эта ночь принадлежит мне – и ей!
Прости меня, Кэсси.
Ты не знал. Они тебя обманули.
– Я знал, что вы, полукровки, умеете общаться мысленно! Ты заставил ее бежать!.. Ко мне в руки!
Виндичи взревел. Голос, вырвавшийся из его стиснутой глотки, принадлежал не человеку. Волосы у него на затылке встали дыбом.
Те, кто стоял над ним, увидели его глаза. Две пылающих точки…
Она наклонила голову, борясь с хваткой своего пленителя.
Я люблю тебя.
Когда она пошевелилась, ее тигрино-золотая сеть поймала созвездие из девяти звезд и опустила его – венок – ей на голову.
Послышался треск, и левая рука Виндичи освободилась. Боль в правом запястье сделалась невыносимой. Голос его взмывал и падал в ужасной череде воплей и стонов.
Наверху – смех и пустой холст.
Доносившиеся отовсюду слова будто говорили: «Вернитесь! Я ненавижу вас!» – всем, кто находился во дворце и на окружавших его землях.
Ричард застонал в своей капельничной тюрьме.
Виндичи поднял взгляд на девять звездолетов и уронил голову.
– Когда-то тебе не было равных, – сказали истертые, как пленка, синапсы. – Когда-то рука Тамерлана была неуязвима, и кинжал Виндичи разил без промаха. После всех взмахов волшебной палочки Времени лишь один остался – ты, Виндичи! – из древней династии кровопускателей. Обезумев в Аргосе, ты убил свою мать; лишившись языка в Кастилии, ты ранил Лоренцо – ты, копье черного Кихота, кинжал проклятых, чаша цикуты, дротик Локи – ветвь, на которой повешен убийца…
– Я все еще таков, – пробормотал он.
– Нет, ты человек на дыбе, сломанный клинок, комок плоти и мокроты… Да! Ты – обломившаяся чека, непрозвучавший боевой клич, ты – подкова, из-за пропажи которой враг вошел в город…
Перед его глазами возникло зеркало.
– Нет! – выкрикнул он. – Нет! Я – Виндичи! Сын Смерти! Взращенный в сенекианских сумерках яковинских полубогов и пунктуальный как смерть!
Он заглянул в зеркало.
– Узрите! – рассмеялся он. – Узрите! Я есть ярость!
Виндичи, тигр, прыгнул.
Все почернело, и миру настал конец.
Кап.
Кап…
Дождь. Мягкий на губах песка.
Стон.
…Кап.
– Воды, – попросил он. – Воды.
– Вот.
– Еще.
– Вот.
– Хорошо. Еще.
– Помедленнее. Пожалуйста.
Зеленое встретилось с зеленым в кругах зрения.
– Здесь? – спросила она.
– Здесь, – кивнул он.
– Отец.
– Кэсси.
Он взглянул на мир.
– Что случилось?
– Их нет. Они умерли. А теперь отдыхай. Разговоры потом.
– Ричард?
– Мертв.
– Ларри?
– Мертв.
– Корабли?
– Только Виндичи знает.
Он уснул.
Девять звездолетов ждут. Спеши, спеши, спеши…
– Сейчас утро, – сказала она, – но птицы не поют – они умерли и попадали с деревьев.
– Виндичи всегда ненавидел птиц, – сказал он ей. – А где солдаты? Придворные?
– Все мертвы.
Он поднялся на локте.
– «Парафизическая конверсия психопатического невроза, – процитировал он, – возникающая, когда раздражители подавляют доступные физические реакции»… Слова Ченнинга ничего не значили для Виндичи, но я их помню.
– А боевые конхи? Девять звездолетов?
Он щелкнул пальцами и скривился от боли в запястье.
– Погибли. Обратились в прах – в прах праха. Он их зачеркнул.
Он упал обратно на траву.
– Всех, – сказал он.
– Все живое во дворце и на его территории, – подтвердила она, – кроме меня.
– …Даже себя самого.
Рэмси посмотрел на небо.
– Как классично, и как ужасно! Каким он был человеком!
– Человеком? Ты уверен?
– Нет, не уверен. Я на такое оказался не способен.
Харрисон вошел в распахнутые ворота и прошагал через сад.
Он приблизился к паре на газоне.
– Доброе утро.
– Доброе утро.
– Тихо здесь.
– Да.
Он огляделся.
– Как ты его достала?
– С помощью той же лебедки, на которой они его туда опустили. Я вернула ее в сарай. – Она ткнула пальцем в его сторону.
– А ты аккуратная, да?
Она дала отцу еще воды.
Харрисон засунул руки в карманы и прошелся, описав квадрат.
– Что вы сделали с кораблями?
Она пожала плечами:
– Он говорит, что Виндичи их «зачеркнул».
Харрисон посмотрел на лежащего на земле мужчину.
– Виндичи…
– Рэмси, – поправили его растрескавшиеся губы.
– Значит, мне будет сложнее.
Он достал из кармана пистолет.
– Мне жаль, честно. Но это должно быть сделано.
– «Птицелов плачет», – сказал воробей. «Следи за его руками, а не за глазами», – ответила ворона.
– Стат говорит, что Виндичи должен умереть.
– Он уже мертв, – сказала она.
Харрисон покачал головой:
– Пока он дышит, тигр живет – и может однажды вернуться.
– Нет. Нет, – сказал Рэмси.
– Мне жаль.
Он поднял пистолет. Он долго, долго целился.
А потом медленно повалился лицом в землю.
Кассиопея улыбнулась.
– Наследственность.
Она подняла пистолет Харрисона и зашвырнула его в яму.
– Вечером у него будет болеть нос.
Она помогла отцу встать, и они вместе, спотыкаясь, направились к оставшимся без охраны гаражам.
– Харрисон был прав, – сказал ей Рэмси. – Он не умер.
Он втянул дым глубоко в легкие и тяжело выдохнул.
– В смысле?
– Теперь я – и он тоже. Мы слились. Мне ведомо все, что было ведомо ему.
– Все?
– Включая ненависть, – сказал он.
– А разве осталось еще что-то, заслуживающее ненависти? – спросила она почти жадно.
– Стат.
– Но какой смысл ненавидеть Стат? Стат как Время – его существование длится и длится.
Он покачал головой:
– Разница есть. Стату должен прийти конец.
– И как этого добиться?
Он посмотрел в маленькое прикроватное зеркало.
– Я не могу его зачеркнуть, как Виндичи зачеркнул корабли. Для такого нужна ненависть особого рода, а я на нее не способен. Но во мне осталось достаточно тигра для еще одной охоты.
Он закрыл глаза.
– Я знаю, как добраться до Стата. Харрисон жив. Когда он сообщит о неудаче, найти другой способ будет для Стата лишь вопросом времени. И тогда я умру.
– Если Стат можно уничтожить… – ее голос сошел на нет. – Если бы Стат можно было уничтожить! Он использовал тебя, меня, всех!
Она вновь посмотрела на него.
– Девять боевых конх не смогли сломить Федерацию.
– Потому что на ее стороне были Стат и Виндичи, – ответил он. – Но если тигр обезглавит робота и исчезнет, то пограничные планеты смогут объявить о независимости, и у них будет возможность ее сохранить.
– Что тебе потребуется?
– Ничего. Все орудия моего ремесла спрятаны в холмах.
– Ты не можешь улететь в таком состоянии.
– Я буду в форме к тому времени, как доберусь туда, – в достаточной форме. Путь домой из рая далек, даже при наличии г. д.
Она смешала ему коктейль и стала смотреть, как он пьет.
Тем вечером, на склоне холма, она тихо мурлыкала, когда он прыгнул в небеса, окруженный кричащим огнем, отправляясь на охоту за хмельной летучей мышью.
За тридцать минут до того, как Стату настал конец, радио корабля завопило:
– Назовитесь! Назовитесь! Это пространство закрыто для гражданского транспорта! Назовитесь!
Смайс наблюдал за происходящим сквозь глаз буя, стоявшего на каменном островке.
Он нажал кнопку.
– Приведите Ченнинга – быстро!
Вокруг его щиколоток вились нити бумажных спагетти. Он поднял одну, потом уронил.
Он отключил автоматическое предупреждение и взял микрофон.
– Корабль опознан, Виндичи. Он ведь наш, если ты забыл.
Он щелкнул переключателем и стал ждать.
Ответа не было.
Он снова заговорил:
– Статком предсказал, что ты попытаешься вернуться, если выживешь. Стат невозможно уничтожить.
Дверь со вздохом открылась, и на пороге возник моргающий Ченнинг в сопровождении двух ремонтных роботов.
– Заходите, скорее!
Он вошел в комнату управления – глаза спокойные, лицо умиротворенное.
Смайс отвесил ему пощечину.
– Ченнинг. Доктор Карол Ченнинг, – сказал он. – Меня зовут Карл Смайс. Вы – психиатрический инженер Корпуса убийц. Вы создали суперубийцу по имени Виндичи. С недавнего времени вы находитесь под воздействием седативных препаратов, но вы ведь помните Виндичи, верно?
– Да, – ответил Ченнинг. – Я помню Виндичи. Я помню Смайса и Ченнинга.
– Хорошо. – Смайс вручил ему микрофон. – Виндичи обрабатывали вашим голосом. Возьмите микрофон и поговорите с ним. Он снаружи. Скажите, чтобы он ответил вам.
Ченнинг неловко стиснул микрофон.
– Виндичи? – спросил он у него. – Виндичи, это доктор Ченнинг. Если ты слышишь, ответь мне.
Смайс поднял переключатель.
Динамик заговорил:
– Привет, док. Жаль, что мне придется убить вас и еще кучу народу для того, чтобы покончить со Статом, но так уж вышло. Ну, вы сами знаете – «Франкенштейн» и все такое.
Смайс выхватил у Ченнинга микрофон.
– Виндичи, послушай. Ты еще можешь нам пригодиться. Заходи на посадку. Я открою шлюз. Придется дополнительно тебя обработать, но ты еще можешь быть полезен Стату.
– Прости, – послышался ответ, – но это не Виндичи, а капитан Рэмси из Стражи Тернера. Двадцать лет назад я объявил Федерации войну. Я вспомнил об этом совсем недавно. Ты тогда был еще ребенком – а чем ты стал теперь, Смайс, я не знаю…
– Это твое последнее слово?
– Боюсь, что да.
– Тогда мы тебя уничтожим, – сказал он, включая светящуюся панель. – Ненавижу терять хороших людей.
– Ну давай, попробуй меня потерять, – ответил Рэмси. – Меня подняли из мертвых, чтобы я делал эту работу. Передай этой древней стиральной машине, что ей придется потрудиться.
Смайс нажал кнопку с номером 776.
Он посмотрел на экран.
Зависший в космосе корабль с номером 776 на борту засиял красным и превратился в римскую свечу.
Смайс выключил передатчик.
– Все корабли несут в себе семя своего уничтожения, – заметил он.
– Разве так нельзя сказать обо всем? – спросил Ченнинг.
Смайс утер лоб и взглянул на термометр.
– Здесь жарко.
– Очень.
– Мы экранированы. У взрыва не должно быть таких последствий.
– Становится жарче.
Зазвонили колокола.
Статком заговорил языками бумажными.
– Снаружи еще что-то есть! – завопил Смайс.
Ченнинг склонился вперед и включил передатчик.
– Рэмси? – спросил он.
– Слышу вас четко и ясно.
Смайс принялся щелкать выключателями. На экране появился новый вид. Поверхность Стата была раскалена. По ней перемещался человек в скафандре, закидывая свертки в оспины люков.
– Поздравляю, – сказал Ченнинг, – ты превзошел мои ожидания.
Рыжеволосый перехватил у него микрофон.
– Что ты там делаешь?
– Ты же не думал, что я буду сидеть в корабле, подобравшись так близко? Я сделал так, чтобы сигнал от радио в моем скафандре транслировался через него, а сам полетел вперед. Стат начинает умирать.
– Еще нет, – сказал Смайс.
Он вставил ключ под один из рычагов и повернул. Рванул рычаг вниз – и тут Ченнинг ударил его.
Лежа на спине, Смайс смотрел, как Ченнинг созерцает пылающую поверхность Стата.
– Мой Персей! – воскликнула Медуза. – Тлеющий в камне!
Потом пламя начало униматься.
– Внутренняя линия обороны, – рассмеялся Смайс. – Термитные заряды.
– Тигр, – прошептал Ченнинг, – горит.
За тридцать секунд до того, как Стату настал конец, Кассиопея разрыдалась. Она сорвала платье и разбила все зеркала в своей квартире.
С тигрино-золотыми волосами и тигрино-черными глазами она встала на балконе, устремляя взгляд через широкий, темный зал неба, – симметричный ужас ненависти.
В 1981 году Желязны сказал об этой ранней работе: «Я написал эту повесть очень давно, и она вышла перегруженной. Это была одна из первых моих попыток написать что-нибудь длиннее рассказа. Я взял за основу “Трагедию мстителя” Тернера и запихал в текст все, что попалось под руку. Я не перечитывал ее много лет, потому что не люблю возвращаться к ранним вещам и анализировать их. Так что теперь я вижу лишь череду ярких образов и припоминаю, что она завершила ранний период моей писательской карьеры и открыла новый. Таким образом, это своего рода повесть-Янус, и я не знаю, как на нее смотреть – со снисхождением или с ностальгией. Возможно, получится некий сплав. До этого я ее нигде не перепечатывал, но сейчас, сидя на своей горе в Нью-Мексико, я созерцаю широкий склон, поросший соснами и можжевельником, такими же зелеными в этом ноябре, какими были в июне, и вижу среди них одинокое лиственное дерево, которое, должно быть, смущают собственные потемнение и постепенное обнажение. С другой стороны, оно не лишено характера и определенно выделяется» [39]. В более раннем интервью, данном Жилю Ламону в 1966 году, Желязны был куда менее милосерден и охарактеризовал эту повесть так: «неудачная попытка украсть сюжет якобинской драмы и забросить его в будущее; а еще это, без сомнения, худшее, что я когда-либо написал» [40].
Творчество Тернера зачаровывало Желязны на протяжении значительной части жизни: в своей магистерской работе он анализировал «Трагедию мстителя», а название этой повести намеренно отсылает к строке «И девять экипажей ждут – спеши, спеши, спеши».
«Фигляр, кривляющийся на сцене» – отсылка к шекспировскому «Макбету». «Бисмарк» – знаменитый немецкий линкор времен Второй мировой. Лев Троцкий был популяризатором теории марксизма и левой политики в России; его убил испанец по имени Рамон Меркадер. Немезида – в древнегреческой мифологии богиня возмездия, каравшая тех, кто поддался гордыне. Джон Уилкс Бут убил президента США Авраама Линкольна. Первая мировая война началась с убийства австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда и его жены Софии сербом Гаврило Принципом 18 июня 1914 года в Сараево. В Откровении Иоанна Богослова печати Апокалипсиса снимает Агнец (Иисус) перед началом конца света. «Отравленный клинок, обескровивший датский престол» – отсылка к убийству Гамлета Лаэртом в пьесе Шекспира. «Пуля, вошедшая в Гарфилда» – отсылка к убийству президента США Джеймса Гарфилда в 1881 году. «Сталь, пронзившая Меркуцио» – отсылка к гибели друга Ромео в «Ромео и Джульетте» Шекспира.
Виндичи – главный герой «Трагедии мстителя», человек, мстящий за смерть возлюбленной. Кассиопея – в древнегреческой мифологии прекрасная, высокомерная и самовлюбленная жена Кефея, царя Эфиопии. Мир Тернера – отсылка к Сирилу Тернеру. Шизоид – человек, страдающий расстройством личности, которое характеризуется отстраненностью, пассивностью и уходом в себя; это расстройство, как и шизофрению, часто путают с расстройством множественной личности. Немецкий психиатр Эмиль Крепелин в 1883 году создал крепелиновскую классификацию психических заболеваний, ставшую фундаментом ныне существующей системы. «Орлы над Нюрнбергом» – отсылка к демонстрации власти Гитлера и нацистов в Нюрнберге на проводившихся в этом городе официальных митингах Третьего рейха; Альберт Шпеер спроектировал металлического орла с размахом крыльев в 100 футов, который выставлялся за трибуной. Пегас – созвездие, названное в честь мифического крылатого коня, возникшего из крови Медузы, когда Персей отрубил ей голову. Змееносец – созвездие, напоминающее человека, плененного змеиными кольцами. Минотавр – в древнегреческой мифологии получеловек-полубык, который был пленником критского лабиринта. «Адмирал граф Шпее» – немецкий крейсер времен Второй мировой войны, названный в честь адмирала, погибшего в битве у Фолклендских островов в 1914 году. Кракен – гигантское мифическое морское чудовище, обитавшее у берегов Норвегии.
Елизаветинский монолог, который цитирует Виндичи, взят из «Трагедии мстителя»: «О тень моей отравленной любимой,//Скудельница печали, страшный лик,//То, что когда-то было совершенством,//Когда-то… в дни помолвки… Два алмаза//Там, где сейчас провалы, так блистали…» [41]
Дионис или Вакх – бог вина, снимающий внутренние преграды и вдохновляющий на создание музыки и поэзии. «Три старухи с прялками» – три Мойры, богини судьбы, прядущие, отмеряющие и обрезающие нить жизни каждого человека. Каталонский нож отличается узким клинком в форме ивового листа и изгибом на конце рукоятки.
«В мраморном саду Медузы спит одетый в камень Персей» – полная противоположность тому, что случилось на самом деле: Персей убил Медузу, отрубив ей голову. Он смотрел на ее отражение в щите, чтобы ее взгляд не обратил его в камень. Альфред Адлер – австрийский психиатр, подчеркивавший желание человека компенсировать свои недостатки; в число главных мотиваций он включал достижение сексуальных целей. «Сегодня в Самарканде» – трехактная романтическая мелодрама Жака Деваля. Алькатрас – бывшая островная тюрьма в заливе Сан-Франциско.
Фактотум – слуга или рабочий, нанимаемый для исполнения разнообразных поручений. «Нужно в юности любить, нужно наслаждаться» – цитата из «Оперы нищего» Джона Гея. Ретикулоэндотелиальная система – часть иммунной системы. «Тигр, тигр, ты горишь» и последующие строки составляют первую строфу знаменитого стихотворения Уильяма Блейка «Тигр» [42]. Эль Греко – знаменитый художник эпохи Возрождения; настоящее имя – Доменикос Теотокопулос. «Тамерлан» – пьеса Кристофера Марло об азиатском завоевателе. «Обезумев в Аргосе» – отсылка к Эдипу, а «ты убил свою мать» – к Оресту.
Лоренцо де Медичи (Лоренцо Великолепный) – выдающийся правитель Флорентийской республики XV века, переживший покушение. «Копье черного Кихота» – отсылка к роману Сервантеса «Дон Кихот»; его персонаж – мелкий землевладелец, который, начитавшись рыцарских романов, убедил себя, что является странствующим рыцарем или героем. Локи – скандинавский бог-трикстер; он сделал из омелы дротик, которым слепой бог Хёд невольно убил своего брата Бальдра. «Подкова, из-за пропажи которой враг вошел в город» – отсылка к широко известному стихотворению «Гвоздь и подкова». «Сенекианский» – отсылка к римскому государственному деятелю первого века н. э. Сенеке Младшему, который написал множество пьес, оказавших большое влияние на елизаветинских и якобинских драматургов, в том числе на Шекспира и Тернера. Якобинский – имеющий отношение к эпохе правления английского короля Якова I; в данном контексте это слово отсылает конкретно к драматургии того периода, образцом которой является «Трагедия мстителя» Тернера. «Девять звездолетов ждут – спеши, спеши, спеши» – переделанная цитата из пьесы Тернера.
Название повести Nine Starships Waiting отсылает к строчкам из «Трагедии мстителя» Сирила Тернера – «Nine coaches waiting//Hurry, hurry, hurry» – дословно «И девять экипажей ждут – //Спеши, спеши, спеши». В контексте пьесы эти строчки являются частью монолога Виндичи, который, назвавшись чужим именем, проверяет добродетельность своей сестры, расписывая перед ней соблазны придворной жизни; экипажи в данном случае служат символом разврата, поскольку именно в экипажах дворяне часто предавались плотской любви. В существующем русском переводе С. Таска эти строки звучат так: «Балы, карета, мальчик на запятках»; поскольку в контексте повести его использование не имело бы смысла, я позволил себе предложить собственный, более близкий к тексту Тернера, вариант перевода, чтобы сохранить замысел Желязны.
«Сегодня в Самарканде» – не исключено, что в этой фразе Желязны перепутал названия городов, на самом деле подразумевая притчу о свидании в Самарре, герой которой безуспешно пытается избежать встречи со смертью.
«Старый отец, старый искусник» – цитата из романа Джеймса Джойса «Портрет художника в юности». В классическом переводе звучит как «Древний отче, древний искусник».