Рабочее название – «Круг Празднеств».Fantastic, март 1964 г.

Они танцевали,

…на празднестве века, празднестве тысячелетия и Празднестве Празднеств,

…буквально и с точки зрения календаря,

…и ему хотелось сокрушить ее, разорвать ее на части…

Мур не замечал павильона, по которому они двигались, и не удостаивал взгляда безликие тени, скользившие вокруг. Он не обращал особого внимания на плавающие шары разноцветного света, что следовали за ними сверху и позади.

Он ощущал все это, но не чуял никакой дикости в том вечнозеленом реликте Рождества, что вращался на своем ярком пьедестале в центре зала – сбрасывая пропитанные огнеупорным составом иглы и традиции спустя шесть дней после праздника.

Все это Мур абстрагировал и отбросил, вдохнул и сдал в архив…

Еще несколько мгновений – и наступит двухтысячный.

Леота (в девичестве Лилит) дрожащей стрелой лежала на луке его руки, пока им не завладевало желание сломать ее или отправить в полет (он не знал, куда), сокрушить ее, чтобы она обмякла, прогнать это самадхи, или миопию, или что это такое было, из ее серо-зеленых глаз. И примерно в этот момент, каждый раз, она прижималась к нему и шептала что-то на ухо, что-то на французском языке, которого он пока что не знал. Но она повторяла его неумелые движения так идеально, что подозрение, будто она способна читать его мысли с помощью чистой кинестезии, было вполне оправданным.

Все делалось только хуже всякий раз, когда ее дыхание заковывало его шею в ошейник влажного тепла, которое распространялось под пиджак подобно незримой инфекции. Тогда он бормотал: «C’est vrai», или «Черт», или и то и другое сразу, и пытался сокрушить ее подвенечную белизну (укрытую черной паутиной), и она вновь становилась стрелой. Но она танцевала с ним, и это было заметным шагом вперед по сравнению с его прошлым годом / ее вчерашним днем.

Был уже почти двухтысячный.

Вот…

Музыка распалась и вновь срослась, когда шары вспыхнули дневным светом. С дружбой прежних дней, напомнили ему, не шутят.

Мур едва не усмехнулся, но мгновением позже свет погас, и он отвлекся.

Голос, раздавшийся рядом с ним, рядом со всеми, объявил:

– Двухтысячный наступил. С Новым годом!

Он сокрушил ее.

Всем было наплевать на Таймс-сквер. Толпы на площади смотрели трансляцию Празднества на сооруженном наспех экране размером с футбольное поле. Даже сейчас зрителей развлекали снятыми в черном свете крупными планами парочек на танцполе. Быть может, в этот самый момент, подумал Мур, они двое стали героями забавной сценки, показанной переполненной чашке Петри по ту сторону океана. Это было вполне вероятно, учитывая, с кем он танцевал.

Но его не заботило, что над ним могут смеяться. Он зашел слишком далеко, чтобы это его заботило.

– Я люблю тебя, – неслышно сказал Мур. (Он представил, что ответили ему тем же, и почувствовал себя чуть счастливее.) Потом снова вспыхнули огоньки светлячков, и дружба прежних дней осталась в памяти. Над парами закружила метель из осколков сотен разбитых радуг; медленно тающие спиральки конфетти парили между огоньков и растворялись, опускаясь на танцоров; мохнатые проекции китайских воздушных змеев-драконов плыли над головами, усмехаясь посреди бури.

Они продолжили танец, и он задал ей тот же самый вопрос, что и год назад:

– Разве мы не можем остаться наедине, где-нибудь, хоть на мгновение?

Она подавила зевок.

– Нет, мне скучно. Я уйду через полчаса.

Бывают голоса гортанные и богатые, ее был – полная глотка роскоши. Буквально золотое горло – в точности по иссохшей метафоре.

– Так проведем это время за разговором – в одной из тех маленьких обеденных комнат.

– Спасибо, но я не хочу есть. Меня должны видеть следующие полчаса.

Мур Примитивный, большую часть жизни дремавший глубоко в мозгу Мура Цивилизованного, с рычанием вскочил на четвереньки. Но Мур Цивилизованный надел на него намордник, потому что не хотел все испортить.

– Когда я снова смогу тебя увидеть? – мрачно спросил он.

– Быть может, в День взятия Бастилии, – прошептала она. – На Liberté, Egalité, Fraternité Fête Nue…

– Где?

– В куполе Нового Версаля, в девять. Если нужно приглашение, я позабочусь, чтобы тебе его прислали…

– Да, я бы хотел.

(«Она заставила тебя просить», – насмехался Мур Примитивный.)

– Хорошо, ты получишь его в мае.

– Неужели и теперь ты не уделишь мне день-другой?

Она покачала головой, бело-голубые кудри обожгли его лицо.

– Время слишком дорого, – прошептала она с напускным камелиевым пафосом, – а дням Празднеств нет конца. Ты просишь меня отрезать от своей жизни годы и отдать их тебе.

– Это так.

– Ты просишь слишком многого, – улыбнулась она.

В этот миг ему захотелось проклясть ее и уйти, но еще больше он хотел остаться с ней. Ему было двадцать семь – возраст, которого Мур не одобрял в принципе, – и он провел весь 1999 год, желая ее. Два года назад он решил влюбиться и жениться – потому что наконец-то мог позволить себе это сделать, не меняя свой уровень жизни. За неимением женщины, в которой сочетались бы лучшие качества Афродиты и цифрового компьютера, он провел целый год на сафари, идя по следам своей суженой.

* * *

Приглашение на «Кругосветный Новый год у Бледсо» – который преследовал старый год по всей планете, вытесняя его за линию перемены дат, а потом и прочь с Земли, туда, куда уходят старые годы, – стоило ему месячной зарплаты, зато позволило впервые вживую увидеть Леоту Матильду Мейсон, королеву Спящих. Позабыв о цифровых компьютерах, Мур немедленно решил влюбиться в нее. Во многих отношениях он был старомоден.

Мур проговорил с ней ровно девяносто семь секунд, первые двадцать из которых были арктическими. Но он сообразил, что она существует ради восхищения, и настойчиво восхищался ею. В конце концов она согласилась, чтобы ее увидели танцующей с ним на Празднестве тысячелетия в Стокгольме.

Следующий год Мур провел, предвкушая, как соблазнит ее вернуться к разумному и человеческому образу жизни. А теперь в самом прекрасном городе на свете она сообщила ему, что ей скучно и она вот-вот уйдет вздремнуть до Дня взятия Бастилии. И тогда Мур Примитивный осознал то, что Мур Цивилизованный должен был понимать с самого начала: когда они увидятся в следующий раз, она состарится примерно на два дня, а ему будет уже почти двадцать девять. Для Круга время неподвижно, а цена бренного бытия – старение. Деньги могли купить ей самое желанное из всех нарциссических излишеств – холодный сон.

И даже у стокгольмской снежинки было больше шансов уцелеть в Конго, чем у него – поговорить с ней, обменяться чем-то бо`льшим, нежели пара бессвязных фраз, а уж тем более – уговорить ее выйти из морозильного клуба. (А между тем лауреат премии Сетмана Уэйн Ангер уже приближался, чтобы увести ее, с выражением профессионального гольфиста, намеренного преподать урок.)

– Привет, Леота. Простите, мистер Э-э.

Мур Примитивный оскалился и огрел его дубиной; Мур Цивилизованный уступил одну из самых недосягаемых женщин на свете богу Круга.

Она улыбалась. Он улыбался. Они скрылись.

Всю кругосветную дорогу до Сан-Франциско, сидя в баре стратокрузера в лето двухтысячное от Рождества Христова – если по цифрам: два, ноль, ноль, ноль, – Мур чувствовал, что связь времен распалась.

* * *

Прошло два дня, прежде чем он решил, как с этим быть.

Он спросил себя (на балконе-блистере своего номера в Сотне Башен комплекса «Хилтон-Фриско»): «Действительно ли это та девушка, на которой я хочу жениться?»

Он ответил себе (попеременно глядя на капилляры трафика под носками своих туфель и на Залив): «Да».

«Почему?» – поинтересовался он.

«Потому что она прекрасна, – ответил он, – а будущее великолепно. Я хочу, чтобы она была моей прекрасной женой в этом великолепном будущем».

Так он и решил войти в Круг.

Мур понимал, что ставит перед собой непростую задачу. Во-первых, ему нужны были деньги, много денег – зеленые акры президентов, которые требовалось правильно посеять в правильных местах. Вторым требованием была слава, признание. К несчастью, мир был полон инженеров-электриков, напевавших себе под нос всю двадцатичетырехчасовую рабочую неделю, возившихся с персональными проектами – компетентных, умелых, даже вдохновенных, – которые всем этим не обладали. Поэтому он понимал, что будет нелегко.

Он погрузился в исследования с непревзойденной целеустремленностью: сорок, шестьдесят, восемьдесят часов в неделю он проводил, читая, проектируя, слушая записи курсов по предметам, в которых никогда не нуждался. Он забросил отдых.

В мае, получив приглашение, Мур уставился на оттиск (а не факс-копию) на пергаменте (а не бумаге для заметок) осоловелым взглядом. На счету у него было уже девять патентов, и еще три рассматривались. Один он продал, и сейчас вел с «Аква-Майнинг» переговоры насчет технологии очищения воды, на которую, как ему казалось, наткнулся случайно. Деньги у него будут, решил Мур, если он не сбавит оборотов.

А может, даже и слава. Это теперь зависело главным образом от его очистительной технологии и того, как он обойдется с деньгами. Леота (в девичестве Лорелея) таилась под страницами его формул, возводилась в куб браковскими линиями в его блокноте для набросков; она горела, пока он спал, спала, пока он горел.

В июне он решил, что ему нужен отпуск.

– Помощник начальника отдела Мур, – сказал он своему лицу в зеркале робопарикмахерской (его похвальное отношение к работе уже принесло ему повышение в отделе запорной арматуры корпорации «Напорные агрегаты»), – вам следует подтянуть французский и поупражняться в танцах.

Руки парикмахера прикосновениями убирали рыжую щетину с его лица и срезали космы над ушами. Глядевшие на него усталые глаза соглашались, синея; они устали изучать абстракции.

Однако активный отдых оказался по-своему таким же утомительным, как работа. Он и впрямь подкачал себе мышцы, невесомо скача по батутной комнате Третьего спутника Ассоциации молодых христиан; его танцевальные движения стали грациознее после того, как он покружился с сотней роботов и десятью десятками женщин; он прошел ускоренный берлицевский медикаментозный курс французского (отказавшись от более быстрого обучения методом электроцеребральной стимуляции из-за слухов о трансференции, которая могла замедлить его рефлексы позднее этим летом); и ему казалось, что он начинает лучше звучать – он нанял речетренера и начинял подушку (и, хотелось надеяться, голову) пьесами эпохи Реставрации, когда ложился спать (в последнее время, как правило, раз в три дня) – так что с приближением дня Fête Мур понемногу стал чувствовать себя придворным (усталым) времен Ренессанса.

Глядя на Мура Цивилизованного в зеркало парикмахера, Мур Примитивный гадал, как долго проживет это чувство.

За два дня до Версаля он добился ровного загара и решил, что на этот раз скажет Леоте:

«Я люблю тебя»? (Вот уж нет!)

«Ты сойдешь с холодной карусели?» (Не-а.)

«Если я присоединюсь к Кругу, ты присоединишься ко мне?» (Это казалось ему наилучшим вариантом.)

Итак, их третья встреча должна была произойти на иных условиях. Никаких больше засад на пустошах прозаического. Охотник намеревался войти в лес.

– Вперед! – усмехнулся Мур в парикмахере. – И excelsior!

* * *

На ней был бледно-голубой корсаж из орхидей-мутантов. Вращающийся купол дворца раскручивал поющие знаки зодиака, а полы флуоресцировали ведьминскими кострами. Мура изводило неприятное ощущение, что чертовы цветы растут прямо на ней, над левой грудью, словно экзотический паразит; и он противился их вторжению с провинциальным собственничеством, которое, он знал, было совершенно не в духе Ренессанса. И все же…

– Добрый вечер. Как растут твои цветочки?

– Медленно и капризно, – ответила она, потягивая что-то зеленое через длинную соломинку, – но все же цепляются за жизнь.

– С понятной страстью, – заметил он и взял Леоту за руку, которую она не отдернула. – Скажи мне, Ева Микропросопуса – куда ты направляешься?

Интерес промелькнул на ее лице и задержался в глазах.

– Твой французский стал лучше, Адам… Кадмон?.. – отметила она. – Я направляюсь вперед. А ты?

– Туда же.

– Я в этом сомневаюсь… к сожалению.

– Сомневайся сколько хочешь, но наши потоки уже параллельны.

– Что это – метафора, позаимствованная у какого-то прославленного инженера-конструктора?

– Вот увидишь, я еще сконструирую ложе для холодного сна, – пообещал он.

Глаза Леоты просветили его насквозь рентгеновскими лучами, согрев кости.

– Я знала, что у тебя что-то на уме. Если ты серьезен…

– Нам, падшим духам, приходится держаться вместе здесь, в Малхут… я серьезен. – Он откашлялся, говоря глазами. – Давай встанем так, словно танцуем. Я вижу Ангера; он видит нас, а ты мне нужна.

– Хорошо.

Она отставила стакан на парящий поднос и вышла вместе с ним на танцплощадку, под кружащий зодиак, оставив члена Круга Ангера глядеть на лабиринт плоти. Мур рассмеялся, увидев его замешательство.

– На бескостюмной вечеринке сложнее узнавать лица.

Она улыбнулась.

– Знаешь, а ты танцуешь иначе, чем прошлой ночью.

– Знаю. Послушай, как мне добыть персональный айсберг и ключ к Шлераффенлянду? Я решил, что это может быть забавно. Я знаю, что дело не в родословной и даже не в деньгах, если уж на то пошло, хотя и то и другое, похоже, не помешает. Все книжки я прочел, но мне пригодился бы практический совет.

Ее рука едва заметно дрогнула в его руке.

– Ты знаешь Дуайену./? – сказала/спросила она.

– В основном по слухам, – ответил он, – гласящим, что она – старая горгулья, которую заморозили, чтобы отпугнуть Зверя, когда настанет Армагеддон.

Леота не улыбнулась. Вместо этого она снова превратилась в стрелу.

– Более или менее, – холодно ответила она. – Она действительно не подпускает к Кругу звероподобных людей.

Мур Цивилизованный прикусил язык.

– Хотя многие ее не любят, – задумчиво продолжила Леота, чуть оживившись, – мне она всегда казалась редкой статуэткой из китайского фарфора. Я хотела бы забрать ее домой, если бы у меня был дом, и поставить на каминную полку, если бы у меня была каминная полка.

– Я слышал, что она прекрасно вписалась бы в викторианский зал галереи НАМ, – рискнул Мур.

– Она действительно родилась в эпоху правления Викки – и ей было восемьдесят, когда разработали ложе для холодного сна, – но я могу с уверенностью заявить, что этим все и ограничивается.

– И она решила в таком возрасте отправиться на прогулку по Времени?

– Именно, – ответила Леота, – потому что хочет быть бессмертной властительницей транс-общества.

Они кружили вместе с музыкой. Леота снова расслабилась.

– В свои сто десять она уже на пути к тому, чтобы стать архетипом, – заметил Мур. – Это одна из причин того, что собеседования так сложно добиться?

– Одна из… – сказала Леота. – Если, например, ты подашь прошение в Круг Празднеств прямо сейчас, тебе придется ждать собеседования до следующего лета – даже если ты доберешься до этой стадии.

– А сколько людей в списке претендентов?

Она закрыла глаза.

– Не знаю. Думаю, тысячи. Она, конечно, встретится лишь с несколькими десятками. Остальные будут отсеяны, отсечены, изучены и отброшены и по разным причинам дисквалифицированы директорами. Ну а последнее слово по поводу того, кто войдет в Круг, останется за ней.

Неожиданно позеленев и попрозрачнев – когда музыка, свет, ультразвук и тонкие наркотические ароматы в воздухе едва заметно переменились, – зал превратился в темный, прохладный участок дна морского, дурманящий и ностальгический, как мысли русалки, созерцающей руины Атлантиды. Элегический гений зала притянул их ближе друг к другу с помощью неуловимой гравитации, и Леота была прохладной и клейкой, когда он продолжил:

– Откуда все-таки у нее такая власть? Я читал пленки; я знаю, что она крупный акционер, – но и что с того? Почему бы директорам не проголосовать в обход нее. Если я заплачу…

– Они не станут, – ответила Леота. – Ее богатство ничего не значит. Она – закон. Это благодаря ей существует та эксклюзивность, которая делает Круг Кругом, – продолжила она. – Имитаторы всегда будут терпеть неудачу, потому что не обладают ее разборчивостью. Они примут любого хама, готового заплатить. Вот поэтому Люди, Имеющие Значение, – заглавные буквы были слышны в ее голосе, – никогда не посетят и не будут спонсировать никакие приемы, кроме тех, что организованы Кругом. Вся эксклюзивность исчезнет с лица Земли, если Круг понизит свои стандарты.

– Деньги есть деньги, – сказал Мур. – Если остальные заплатят за свои вечеринки столько же…

– …то Люди, которые возьмут их деньги, перестанут Иметь Значение. Круг объявит им бойкот. Они утратят свой вес, их начнут считать торгашами.

– Это похоже на довольно жестокую петлю Мебиуса.

– Это кастовая система со сдержками и противовесами. Никто по-настоящему не хочет ее ломать.

– Даже те, кого не принимают?

– Глупыш! Они хотят этого в последнюю очередь. Ничто не мешает им купить собственное ложе, если они могут себе это позволить, и переждать еще пять лет, чтобы попытаться снова. Ожидание сделает их только богаче, если они с умом вложат деньги. Некоторые ждали десятилетиями и ждут до сих пор. Некоторые пробились после долгих лет усилий. Это делает игру интереснее, а победу слаще. В мире физической расслабленности, жесткого равенства социального и относительного равенства экономического эксклюзивная фривольность становится самой желанной из всех почестей.

– Товаров, – поправил он.

– Нет, – твердо возразила Леота, – она не продается. Попробуй ее купить, если деньги – это все, что ты можешь предложить.

Это вернуло его мысли к более актуальным вопросам.

– И какова же цена, если все прочие требования соблюдены?

– Это правило достаточно гибко, чтобы позволить в остальном достойному человеку сделать взнос. Он гарантирует свое присутствие на ложе или на Празднествах до тех пор, пока его доходы превышают долги. Так что даже если состояние его невелико, он все равно может быть вероятным кандидатом. Это необходимо, если мы хотим сохранять наши демократические идеалы.

Она отвернулась, снова посмотрела на Мура.

– Обычно оговаривается гибкая схема выплаты процентов от дохода по его инвестициям. Более того, советник от Круга будет присутствовать при реализации активов и рекомендовать лучшие конверсии.

– Круг, должно быть, неплохо на этом зарабатывает.

– Certainement. Это все-таки бизнес, а Празднества стоят недешево. Но, с другой стороны, ты ведь сам будешь частью Круга – акционерство это одно из условий членства, – а мы закрытая корпорация, которая платит высокие дивиденды. Твой капитал будет расти. Если ты будешь принят, войдешь в Круг, а потом выйдешь из него, спустя пусть даже один объективный месяц, в реальности пройдет что-то около двадцати лет. Уходя, ты будешь на месяц старше и значительно богаче – и, может быть, в чем-то мудрее.

– Куда мне пойти, чтобы внести свое имя в список?

Он знал, но у него были надежды.

– Мы можем позвонить сегодня, прямо отсюда. В офисе всегда кто-то есть. К тебе придут где-то через неделю, после предварительного расследования.

– Расследования?

– Беспокоиться не о чем. Разве у тебя уголовное прошлое, психические заболевания или плохой рейтинг кредитоспособности?

Мур покачал головой:

– Нет, нет и нет.

– Тогда ты пройдешь.

– Но будет ли у меня настоящий шанс попасть в Круг при стольких конкурентах?

На его грудь как будто упала одинокая капля дождя.

– Да, – ответила Леота, прижавшись щекой к его шее и глядя поверх плеча, чтобы он не увидел выражения ее лица, – если тебя будет спонсировать член Круга, ты дойдешь до самого логова Мэри Мод Маллен. Это последнее препятствие тебе придется преодолевать самому.

– Значит, у меня получится, – сказал он ей.

– …Собеседование может продлиться всего несколько секунд. Она быстра; ее решения почти мгновенны, и она никогда не ошибается.

– Значит, у меня получится, – повторил он, ликуя.

Над ними волновался зодиак.

* * *

Мур нашел Дэррила Уилсона в бармате в горах Поконо. Актер опустился; он был уже не тем человеком, которого Мур помнил по отмеченному премиями трили-сериалу о покорении фронтира. Тот человек был викингом прерий – лоб как утес, косматая борода. За четыре года случился лицевой обвал, оставивший на дорогой насупленности вмятины и борозды и припорошивший мех пылью на оттенок светлее. Уилсон не стал ничего с этим делать и прижигал желудок огненной водой, в которой прежде еженедельно отказывал краснокожим. Поговаривали, что он уже почти сносил вторую свою печенку.

Мур сел рядом с ним и вставил карточку в слот на стойке. Выбрал мартини и подождал. Поняв, что актер не замечает его присутствия, он сказал:

– Вы – Дэррил Уилсон, а я – Элвин Мур. Я хочу у вас кое-что спросить.

Бьющие без промаха глаза не сфокусировались.

– Новостник?

– Нет, ваш старый поклонник, – соврал он.

– Тогда спрашивай, – сказал все еще знакомый голос. – Ты – камера.

– Мэри Мод Маллен, сука-богиня Круга, – сказал Мур. – Какая она?

Глаза наконец-то сфокусировались.

– Так ты из ближайших кандидатов на обожествление?

– Верно.

– И что ты думаешь?

Мур подождал, но за этим ничего не последовало, и он уточнил:

– О чем?

– О чем угодно. Сам решай.

Мур отпил мартини. Он решил включиться в игру, если это сделает Уилсона более сговорчивым.

– Я думаю, что мне нравится мартини, – объявил он. – А теперь…

– Почему?

Мур зарычал. Возможно, Уилсон слишком пьян, чтобы чем-то ему помочь. Ну хорошо, еще одна попытка…

– Потому что он расслабляет и бодрит одновременно, а я в этом нуждаюсь после того, как сюда забрался.

– А почему ты хочешь расслабиться и взбодриться?

– Потому что для меня это предпочтительнее, чем быть напряженным и вялым.

– Почему?

– Что, черт возьми, все это значит?

– Ты проиграл. Вали домой.

Мур поднялся.

– А что, если я выйду, снова войду, и мы начнем все сначала? Хорошо?

– Садись. Шестеренки у меня крутятся медленно, но пока еще крутятся, – сказал Уилсон. – Мы говорим об одном и том же. Ты хочешь узнать, какова Мэри Мод? Вот какова – сплошные допросы. Бессмысленные. Позиции – это болезнь, от которой никто не застрахован, и они так легко варьируются в одном и том же человеке. За две минуты она обдерет тебя до них, и твои ответы будут зависеть от биохимии и погоды. Как и ее решение. Я ничего не могу тебе подсказать. Она – чистый каприз. Она – жизнь. Она уродлива.

– И это все?

– Она отказывает неправильным людям. Этого тебе хватит. Уходи.

Мур допил мартини и ушел.

* * *

Той зимой Мур заработал состояние. Пусть и скромное.

Он уволился с работы и занял место в исследовательской лаборатории филиала «Аква-Майнинг» на Оаху. Путь на работу стал на десять минут длиннее, зато должность – директор по обработке – звучала лучше, чем «помощник начальника отдела», а он отчаянно нуждался в новом звучании. Он не снижал темпа своего настойчивого внедрения в приличное общество, и одним из результатов стал январский судебный иск.

Круг, как ему подсказали, предпочитал разведенных кандидатов-мужчин вечным холостякам. Поэтому Мур проконсультировался в высокорейтинговом брачном агентстве и заключил трехмесячный возобновляемый контракт с возможностью одностороннего расторжения с Дианой Деметриос, безработной моделью греко-ливанского происхождения.

Одна из проблем модельного бизнеса, решил он позже, заключается в том, что среди рабочей силы слишком много хирургически усовершенствованных эйдолонок. Его новообретенный статус оказался достаточным стимулом, чтобы Диана подала на него в суд за нарушение обязательств на основании якобы имевшей место устной договоренности о том, что контракт будет продлен.

«Социальные контракты Берджесса», разумеется, прислали уместно подобострастного сотрудника для улаживания конфликта и оплатили судебные расходы, а также лечение сломанного носа Мура. (Диана ударила его «Основами демонстрации одежды» – тяжелым иллюстрированным руководством-талисманом, которое таскала с собой в пластиковом футляре, – когда Мур спал рядом с их бассейном; ударила, не снимая футляра.)

Итак, к марту Мур чувствовал себя готовым, помудревшим и способным встретиться лицом к лицу с последней уроженкой девятнадцатого века.

К маю, однако, он начал подозревать, что перестарался с подготовкой. Его подмывало взять месячный отпуск по состоянию душевного здоровья, но он вспомнил, как Леота спрашивала, нет ли у него психических заболеваний. Он отверг эту идею и подумал о Леоте. Мир остановился, пока его мысли вращались. Он виновато осознал, что не вспоминал о ней уже несколько месяцев. Он был слишком занят самообучением, новой работой и Дианой Деметриос, чтобы думать о Королеве Круга, своей возлюбленной.

Мур усмехнулся.

Тщеславие, решил он; я хочу ее, потому что все ее хотят.

Нет, это тоже была не совсем правда… Он хотел… чего?

Мур обдумал свои мотивы, свои желания.

И понял, что его цели изменились; средство стало целью. Его истинным желанием, первым и главным, непростым и неясным, было войти в Круг – этот многовековой прогулочный стратокатер, проносящийся сквозь день завтрашний, и завтрашний, и все те дни, что последуют за ними, – стать небожителем, как те древние боги, которые появлялись на ритуалах равноденствия, а между праздниками спали, возрождаясь с каждым новым сезоном, пока прочее человечество преодолевало все те унылые дни, что лежат между ними. Соединиться с Леотой означало соединиться с Кругом, и теперь он хотел именно этого. Так что да, это было тщеславие. Это была любовь.

Он громко рассмеялся. Его автосерф резал синюю линзу Тихого океана, словно управляемый алмаз, брызжа острой холодной крошкой его поверхности вверх, в лицо Муру.

* * *

Возвращаться из абсолютного нуля, словно Лазарь, не больно и не страшно – поначалу. Любые ощущения отсутствуют, пока ты не достигаешь температуры относительно теплого трупа. Но к этому времени в оттаявших реках тела уже течет инъекция нирваны.

Лишь когда возвращается сознание, подумала миссис Маллен, возвращается в достаточной степени, чтобы полностью осознать произошедшее – что вино пережило очередной сезон в ненадежном погребе, и винтаж его сделался еще более редким, – лишь тогда невыразимый страх прокрадывается в будничные очертания мебели в спальне – на миг.

Это скорее суеверие, чем что-либо другое, – мысленное содрогание от возможности того, что вещество жизни, твоей собственной жизни, каким-то неопределенным образом изменилось.

Проходит микросекунда, и остается только смутное воспоминание о дурном сне.

Она поежилась, как будто холод до сих пор был заключен в ее костях, и стряхнула с себя мысли о минувших кошмарах.

Ее внимание обратилось к стоявшему рядом мужчине в белом халате.

– Какой сегодня день? – спросила она.

Он был пригоршней праха на ветру Времени…

– Восемнадцатое августа две тысячи второго, – ответила пригоршня праха. – Как вы себя чувствуете?

– Превосходно, спасибо, – решила она. – Я только что прикоснулась к новому столетию – теперь я посетила уже три – так почему я не должна чувствовать себя превосходно? Я намереваюсь посетить еще немало.

– Уверен, что так и будет, мадам.

Ее руки – маленькие карты – поправили покрывало. Она подняла голову.

– Расскажи мне, что нового в мире.

Доктор отвернулся от внезапной ацетиленовой вспышки в ее глазах.

– Мы наконец-то побывали на Нептуне и Плутоне, – поведал он. – Они совершенно не пригодны для жизни. Похоже, человек одинок в Солнечной системе. Проект озера Сахара столкнулся с новыми проблемами, но похоже, что теперь, когда эти дурацкие претензии французов почти улажены, работы могут начаться следующей весной…

Ее глаза вплавляли его прах в оконные стекла.

– Очередной конкурент, «Веселое будущее», вошел в бизнес временных капсул три года назад, – сообщил он, пытаясь улыбнуться, – но мы встретили врага лицом к лицу, и теперь он наш – Круг выкупил их восемь месяцев назад. Кстати говоря, наши собственные ложа сделались куда более совреме…

– Я повторяю, – сказала она, – что нового в мире, доктор?

Он покачал головой, избегая устремленного на него взгляда.

– Теперь мы можем продлевать периоды ремиссий, – сказал он наконец, – на гораздо более долгий срок, чем было возможно с использованием прежних методик.

– Лучшая искусственная задержка?

– Да.

– Но не исцеление.

Он покачал головой.

– В моем случае, – сказала она ему, – задержка уже аномально велика. Старые панацеи не помогают. На сколько хватит новых?

– Мы пока еще не знаем. У вас нетипичная разновидность РС, а другие факторы осложняют все еще больше.

– Исцеление не сделалось ближе?

– На это может уйти двадцать лет. А может, оно появится завтра.

– Понятно. – Сияние померкло. – Можешь идти, юноша. Перед уходом включи моего автосоветчика.

Он был счастлив препоручить дела машине.

* * *

Диана Деметриос набрала библиотеку и запросила Книгу Круга. Покрутила ручку перелистывания и остановилась.

Она изучала экран так, словно тот был зеркалом, и на лице ее сменялась череда выражений.

– Я выгляжу ничуть не хуже, – решила она чуть погодя. – Даже лучше. Ты могла бы подправить нос, и линию бровей… Если бы они не были лицевыми фундаменталистами, – сообщила она фотографии, – если бы они не дискриминировали хирургию, дамочка, – ты была бы на моем месте, а я на твоем. Сука!

* * *

Миллионный баррель очищенной морской воды вышел, свежий и ледяной, из Очистителя Мура. Выплескиваясь из тандемной камеры, струясь по трубам, он был чист, полезен и совершенно не осознавал этих своих достоинств. С другого конца вошла очередная порция тихоокеанской соли.

Отходы очистки использовались в производстве псевдокерамической посуды.

Человек, спроектировавший двухфункциональный очиститель, был богат.

На Оаху было восемьдесят два градуса по Фаренгейту.

Миллион первый баррель выплеснулся из…

* * *

Они оставили Элвина Мура в окружении фарфоровых собачек.

Две стены были от пола до потолка загорожены полками. На полках стояли шеренги синих, зеленых, розовых, красно-коричневых (не говоря уже об охровых, багровых, лиловых и шафрановых) собачек, в основном глазурованных (хотя попадались и грубо обработанные), размером от крупного таракана до карликового бородавочника. В другом конце комнаты ревел настоящий аидов пламень, бросая метафизический вызов жаркому бермудскому июлю.

Каминная полка над ним тоже была уставлена собачками.

Рядом с адским камином стоял письменный стол, за которым сидела Мэри Мод Маллен, завернутая в черно-зеленую тартановую шаль. Она изучала досье Мура, раскрытое на бюваре. Заговаривая с ним, она не поднимала взгляда.

Мур стоял рядом с креслом, сесть в которое ему не предложили, и притворялся, что разглядывает собачек и охапки джорджийского хвороста, которыми комната была набита до отказа.

Хоть Мур и не был большим любителем живых собак, неприязни он к ним не питал. Но, закрыв на мгновение глаза, он испытал приступ клаустрофобии.

Это были не собачки. Это были немигающие инопланетяне, глядящие сквозь прутья клетки последнего землянина. Мур пообещал себе, что не будет отпускать никаких комплиментов безвкусной радуге собачьей стаи (подходящей добычей для которой стал бы, возможно, нефритовый олень размером с чихуахуа); он решил, что ее мог породить только темный уголок мозга мономаньяка или человека, отличающегося очень слабым воображением и неуважением к собакам.

Изучив все банальности, написанные в его прошении, миссис Маллен подняла на него взгляд своих бесцветных глаз.

– Как вам мои собачки? – спросила она.

Она сидела перед ним, узколицая морщинистая женщина с пламенными волосами, курносым носом, невинным выражением лица и тонкими губами, до сих пор искривленными слетевшим с них вопросом.

Мур быстро проиграл в голове свои недавние мысли и решил оставаться верным себе в своем отношении к фарфоровым собачкам и ответить объективно.

– Они весьма колоритны, – заметил он.

Ответ был неверный, он ощутил это, как только его произнес. Вопрос оказался слишком внезапным. Мур вошел в кабинет, готовый врать о чем угодно, но только не о фарфоровых собачках. Поэтому он улыбнулся.

– Их у вас ужасно много. Но, конечно, они не лают, не кусаются, не линяют и не делают иных вещей…

Она улыбнулась в ответ.

– Мои милые маленькие колоритные суки и сукины дети, – сказала она. – Они ничего не делают. Они – своего рода символы. В том числе и поэтому я их собираю. Присядьте, – она указала на кресло, – и притворитесь, что вам удобно.

– Благодарю.

– Здесь написано, что вы лишь недавно поднялись над счастливой анонимной массой, чтобы добиться каких-то загадочных научных почестей. Почему же теперь вы хотите от них отказаться?

– Мне нужны были деньги и престиж, которые, как мне дали понять, могут помочь кандидату в члены Круга.

– Ага! Значит, это было средство, а не цель?

– Верно.

– Тогда расскажите мне, почему вы хотите войти в Круг.

Он написал ответ на этот вопрос месяц назад. И выжег его у себя в мозгу, чтобы произнести с естественными интонациями. Слова начали формироваться у него в горле, но Мур позволил им там же и умереть. Они сочинялись такими, чтобы как можно больше понравиться фанатке Теннисона. Теперь Мур не был в них так уж уверен.

И все же… Он расчленил свой ответ и выбрал нейтральный аргумент – о погоне за знанием, как за тонущей звездой.

– В ближайшие несколько десятилетий произойдет множество перемен. Я хотел бы увидеть их – глазами молодого человека.

– Как член Круга вы будете существовать скорее для того, чтобы видели вас, чем чтобы смотреть самому, – ответила она, делая пометку в его досье. – …И я думаю, что нам придется покрасить вам волосы, если мы вас примем.

– Что, черт возьми, вы несете?!. Прошу прощения, сорвалось.

– Хорошо. – Она сделала еще одну пометку. – Слишком сдержанные нам не нужны… и слишком несдержанные тоже, если уж на то пошло. Ваша реакция была довольно милой. – Она снова подняла взгляд. – Почему вы так сильно хотите увидеть будущее?

Он почувствовал себя не в своей тарелке. Казалось, она знает, что он лжет.

– Обычное человеческое любопытство, – неубедительно ответил он, – и вдобавок профессиональный интерес. Мне, как инженеру…

– У нас не семинар, – сообщила она. – Вы не будете проводить много времени за пределами Празднеств, если хотите надолго задержаться в Круге. Через двадцать – нет, десять – лет вы с точки зрения инженерного дела снова станете детсадовцем. Оно будет для вас как иероглифы. Вы ведь не умеете читать иероглифы?

Он помотал головой.

– Хорошо, – продолжила она. – Моя аналогия неуклюжа. Да, оно будет для вас как иероглифы, и если вы выйдете из Круга, то сделаетесь неумелым новичком – хотя, конечно, работать вам не понадобится. Но если вы захотите работать, вам придется открыть собственное дело – а с течением времени это становится все более и более сложным, едва ли не слишком сложным, чтобы пытаться. Вы наверняка потеряете деньги.

Мур пожал плечами и поднял руки. Он и правда об этом думал. Пятьдесят лет, сказал он себе, и мы сможем покинуть Круг; у нас будет куча денег, а я смогу пройти курсы переподготовки и попробовать стать консультантом по гидротехнической инженерии.

– Я буду знать достаточно, чтобы ценить происходящее, даже если не смогу в нем участвовать, – объяснил он.

– И вы удовольствуетесь ролью наблюдателя?

– Думаю, да, – соврал он.

– Сомневаюсь. – Ее взгляд снова пригвоздил его к месту. – Вы считаете, что влюблены в Леоту Мейсон? Она вас номинировала, но это, конечно же, ее привилегия.

– Я не знаю, – признался он наконец. – Сперва, два года назад, мне так казалось…

– Увлеченность – это неплохо, – сказала ему Мэри Мод. – Это повод для хороших сплетен. А вот любовь я не потерплю. Гоните такую блажь вон. Не бывает ничего более скучного и неизящного на приемах Круга. Это не повод для сплетен; это повод для смешков. Так увлеченность это или любовь?

– Увлеченность, – решил он.

Она посмотрела на огонь, посмотрела на свои руки.

– Вам придется выработать буддийский взгляд на окружающий мир. Этот мир будет меняться изо дня в день. Каждый раз, когда вы остановитесь, чтобы на него взглянуть, он будет уже другим – нереальным.

Мур кивнул.

– А следовательно, если вы хотите сохранить уравновешенность, Круг должен стать для вас центром всего. Там, где ваше сердце, должна пребывать и душа.

Он снова кивнул.

– …А если так случится, что будущее вам не понравится, когда вы остановитесь на него взглянуть, помните, что пути назад нет. Не просто думайте об этом, почувствуйте это!

Он чувствовал это.

Мэри Мод начала писать. Внезапно ее правая рука задрожала. Она уронила ручку и с превеликой осторожностью втянула руку обратно под шаль.

– Вы не так колоритны, как большинство кандидатов, – слишком естественно сказала она ему, – но, с другой стороны, у нас сейчас нехватка сентиментального типа. Контраст добавляет глубины и рельефа нашим действам. Идите и посмотрите все записи наших прошлых Празднеств.

– Я уже их посмотрел.

– …И вы готовы отдать этому свою душу или значительную ее часть?

– Там, где мое сердце…

– В таком случае вы можете возвращаться в свои апартаменты, мистер Мур. Вам сообщат о нашем решении сегодня.

Мур встал. Ему не задали еще так много вопросов, он хотел еще о столь многом сказать, но забыл или не получил возможности… Не решила ли она уже отвергнуть его? Не поэтому ли собеседование оказалось таким коротким? И все же ее последние реплики обнадеживали.

Он выбрался из хрупкой конуры, и все его поры были точно свежие дырки от гвоздей.

Весь день Мур ошивался возле гостиничного бассейна, а вечером переместился в бар. Он не поужинал.

Когда он получил весть о том, что его кандидатура одобрена, посланец сообщил также, что его инквизиторше принято преподносить небольшой подарок. Мур пьяно рассмеялся, предвидя, какой окажется природа этого подарка.

Получив свою первую собачку из тихоокеанской воды с Оаху, Мэри Мод Муллен встретила ее незаметным, печальным пожатием плеч, едва не превратившимся в содрогание. Потом ее затрясло, и она едва не выронила фигурку. Мэри Мод быстро поставила ее на нижнюю полку позади стола и потянулась за таблетками; позднее собачка треснула от жара пламени.

* * *

Они танцевали. Море было вечнозелено-золотым небом над куполом. День был до странного юн.

Усталые потомки шестнадцати часов Празднества, они цеплялись друг за друга, с больными ногами, с опущенными плечами.

На площадке до сих пор танцевали восемь пар, и утомленные музыканты скармливали им самую медленную музыку, на какую только были способны. Растянувшись вдоль края мира, где зеленая чаша неба соприкасалась с голубой плиткой Земли, сотен пять людей, в расстегнутой одежде, с открытыми ртами, таращились, будто золотые рыбки на столе, на воду за стеной.

– Как думаешь, дождь будет? – спросил он у нее.

– Да, – ответила она.

– Согласен. Не повезло с погодой. Так как насчет той недели на Луне?..

– А чем тебе не угодила старая добрая матушка-Земля? – улыбнулась она.

Кто-то завопил. Почти одновременно послышался шлепок пощечины. Вопль прервался.

– Я никогда не бывал на Луне, – ответил он.

Ее это, похоже, позабавило.

– А я бывала. Мне там не нравится.

– Почему?

– Из-за холодных безумных огней снаружи купола, – ответила она, – и темных мертвых камней, окружающих его. – Она поморщилась. – Из-за них она кажется кладбищем в конце Времен…

– Ладно, – сказал он, – забудь.

– …и это ощущение бестелесной легкости, с которым перемещаешься по куполу…

– Хорошо!

– Прости. – Она мазнула губами по его шее. Он соприкоснулся с ней лбом.

– Круг утратил свой шеллак, – улыбнулась она.

– Нас больше не снимают. Это уже не важно.

Где-то рядом с гигантским морским коньком, игравшим роль столика для закусок, начала всхлипывать женщина. Музыканты заиграли громче. Небо было полно светящихся морских звезд, влажно влекомых своими захватными лучами. Одна из звезд капнула на них соленой водой, проплывая сверху.

– Мы улетим завтра, – сказал он.

– Да, завтра, – повторила она.

– Как насчет Испании? – спросил он. – Сейчас сезон хереса. Там будут Juegos Florales de la Vendimia Jerezana. Они могут оказаться последними.

– Слишком шумно, – ответила она, – из-за фейерверков.

– Но весело.

– Весело, – вздохнула она, скривив губы. – Давай отправимся в Швейцарию и притворимся, что мы стары или умираем от чего-нибудь романтического.

– Некрофилка, – усмехнулся он, поскользнувшись на лужице и восстанавливая равновесие. – Тогда уж лучше тихий лох в Хайленде, где у тебя будут твои туманы и миазмы, а у меня – беспримесные молоко и мед.

– Нет, – сказала она поверх быстрой трепотни пьяных голосов, – давай полетим в Нью-Гэмпшир.

– А чем тебе не угодила Шотландия?

– Я никогда не бывала в Нью-Гэмпшире.

– Я бывал, и там не нравится мне. Он точь-в-точь твое описание Луны.

Мотылек, задевший свечное пламя, дрожь.

Замерзший разряд черной молнии медленно разрастался в зеленых небесах. Брызнул легкий дождь.

Пока она сбрасывала туфли, он потянулся за бокалом, что стоял на парящем подносе над его левым плечом. Осушил его и поставил обратно.

– Судя по вкусу, кто-то разбавляет напитки.

– Круг, должно быть, экономит, – сказала она.

И тут Мур заметил Ангера, который стоял на краю площадки с бокалом в руке и наблюдал за ними.

– Я вижу Ангера.

– Я тоже. Он качается.

– Как и мы, – засмеялся он.

Прическа толстого барда была снежным хаосом, левый глаз так опух, что почти не открывался. Он рухнул с булькающим бормотанием и расплескал выпивку. Никто не подошел ему помочь.

– Похоже, он снова перебрал.

– Бедный Ангер, – бесстрастно сказала она. – Я знала его.

Дождь продолжался, и танцоры двигались по залу, словно марионетки в каком-то любительском представлении.

– Они приближаются! – воскликнул кто-то не из членов Круга в трепещущем алом плаще. – Они спускаются!

Все бодрствующие головы в Куполе Празднеств запрокинулись вверх, и вода заструилась им в глаза. В безоблачной зелени росли три серебристых цеппелина.

– Они идут за нами, – заметил Мур.

– Они успеют!

Музыка на мгновение замерла, словно маятник в конце дуги. И снова зазвучала.

Доброй ночи, дамы, играл оркестр, доброй ночи, дамы…

– Мы будем жить!

– Мы отправимся в Юту, – сказал он ей с мокрыми глазами, – где нет моретрясений и приливных волн.

Доброй ночи, дамы…

– Мы будем жить!

Она сжала его руку.

– Весело мы поплывем, – пели голоса, – поплывем…

– Поплывем, – сказала она.

– Весело, – отозвался он.

– По синим волнам!

* * *

Кругомесяц спустя после самого близкого к катастрофе случая в истории Празднеств (то есть в лето Господне и президента Камберта 2019-е, через двенадцать лет после моретрясения) члены Круга Мур и Леота (в девичестве Лахесис) стояли рядом с Дворцом Сна на острове Бермуда. Близилось утро.

– Я уверен, что люблю тебя, – обмолвился он.

– К счастью, любовь не требует акта веры, – заметила она, прикуривая сигару от предложенного огня, – потому что я не верю ни во что.

– Двадцать лет назад я увидел на Празднестве прекрасную женщину и станцевал с ней.

– Пять недель назад, – поправила она.

– Тогда я задался вопросом, не захочет ли она когда-нибудь выйти из Круга и вновь стать человеком, унаследовав грехи смертных.

– Я часто думала об этом сама, – сказала Леота, – в минуты безделья. Но она этого не сделает. Пока не станет старой и уродливой.

– Это значит «никогда», – печально улыбнулся он.

– Ты и впрямь благороден. – Она дохнула дымом на звезды, прикоснулась к холодной стене здания. – Однажды, когда люди начнут смотреть на нее лишь для того, чтобы сравнить с каким-нибудь воздушным чадом далекого будущего, или когда изменятся стандарты красоты… тогда она пересядет с экспресса на местный поезд и позволит остальному миру проноситься мимо.

– На какой бы станции она ни вышла, она очутится одна в незнакомом городе, – сказал Мур. – Кажется, будто мир перестраивают ежедневно. Прошлым вечером – прошу прощения, в прошлом году, – я встретился за ужином с приятелем по студенческому братству, и он разговаривал со мной, как с собственным сыном. Через слово вставлял «сынок», или «парень», или «юноша», и не шутил при этом. Он реагировал на то, что видел. Это изрядно подпортило мне аппетит. Ты понимаешь, что мы уходим? – спросил он у затылка Леоты, отвернувшейся, чтобы взглянуть на сады спящих цветов. – Прочь! Вот куда. Мы не можем вернуться! Мир обгоняет нас, пока мы спим.

– Это бодрит, да? – спросила наконец Леота. – И стимулирует, и внушает благоговение. Я имею в виду отсутствие привязанностей. Все сгорает. Мы остаемся. Ни время, ни пространство не могут нас удержать без нашего согласия. А я не согласна быть привязанной, – провозгласила она.

– Ни к чему?

– Ни к чему.

– А что, если все это большой розыгрыш?

– Что именно?

– Мир… Предположим, всех мужчин, женщин и детей сгубило в прошлом году вторжение пришельцев с Альфы Центавра – всех, кроме замороженного Круга. Предположим, это была стопроцентно эффективная вирусная атака…

– В системе Центавра нет живых существ. Я недавно об этом читала.

– Ну ладно, откуда-нибудь еще. Предположим, все останки и все следы хаоса были убраны, а потом один из пришельцев махнул плавником на это здание. – Мур хлопнул по стене. – Пришелец сказал: «Эй! Там внутри, в морозилке, остались еще живые. Спросите у какого-нибудь социолога, стоит ли их сохранить или лучше оставить дверь холодильника открытой и дать им протухнуть». После чего их социолог пришел, взглянул на нас в наших ледяных гробах, и сказал: «Может, они и сгодятся для потехи да десятка страничек в малоизвестном журнале. Давайте-ка задурим им головы, пусть думают, что все идет так же, как было до вторжения. Все их перемещения, судя по этим графикам, распланированы, так что это будет не слишком сложно. Мы наводним их Празднества симулякрами людей, напичканными записывающей машинерией, и классифицируем их поведенческие паттерны. Мы будем менять их окружение, а они спишут это на прогресс. Так мы сможем пронаблюдать за их поведением в самых разных ситуациях. А закончив, мы всегда сможем сломать таймеры их лож и позволить им спать бесконечно – или открыть двери и смотреть, как они тухнут». На том они и порешили, – закончил Мур, – и вот мы здесь, последние живые люди на Земле, выделываем коленца перед машинами, которыми управляют нечеловеческие существа, следящие за нами с непознаваемой целью.

– Значит, мы устроим для них хороший спектакль, – ответила Леота, – и, быть может, они поаплодируют нам, прежде чем мы протухнем.

Она затушила свою сигару и поцеловала его перед сном. Они вернулись в свои холодильники.

* * *

Прошло двенадцать недель, прежде чем Мур ощутил необходимость отдохнуть от круговорота Празднеств. Он начинал бояться. Леота впустую потратила десятилетия своего времени, отдыхая вместе с ним, и с недавних пор проявляла признаки уныния, явно сожалея об этой издержке. Поэтому Мур решил взглянуть на что-то настоящее, прогуляться по 2078 году. В конце концов, ему было уже больше сотни лет.

«Королева будет жить вечно», – провозглашала выцветшая вырезка, висевшая в главном коридоре Дворца Сна. За этим заголовком следовала старая/недавняя статья о преодолении последних препятствий в лечении рассеянного склероза и об исцелении одной из самых знаменитых его жертв. Мур не видел Дуайену со дня собеседования. И ему было наплевать, увидит ли он ее еще когда-нибудь.

Он надел костюм из своего шкафа с повседневной одеждой и прошел через сады к посадочной площадке. Людей вокруг не было.

Он не знал, куда именно хочет отправиться, пока не встал перед билетной кассой и динамик не попросил его:

– Назовите место назначения.

– Э-э… Оаху. Лаборатории «Аквы», если у них есть свой аэродром.

– Есть. Но последние пятьдесят шесть миль придется лететь частным чартером…

– Зафрахтуйте мне частный чартер на всю дорогу, в оба конца.

– Вставьте карту, пожалуйста.

Он вставил карту.

Через пять минут карта выскочила обратно в его ожидающую руку. Мур убрал ее в карман.

– Когда я прибуду? – спросил он.

– В девять тридцать два, если улетите на «Дарте-девять» через шесть минут. У вас есть багаж?

– Нет.

– В таком случае ваш «Дарт» ожидает вас в зоне А‐11.

Мур направился через аэродром к отмеченному цифрой девять «Дарту», самолету вертикального взлета. Управляла им пленка. Поскольку полет заказывался специально, маршрут был составлен еще в кассе, через несколько миллисекунд после того, как Мур назвал место назначения. После этого он был удаленно записан на чистую пленку внутри «Дарта-девять»; автокорректирующий мозг позволял «Дарту» менять курс в случае непредвиденных обстоятельств и позднее возвращаться к прежнему, приземляясь именно там, где ему было положено приземлиться.

Мур взошел по трапу и остановился, чтобы вставить свою карту в слот возле люка. Люк распахнулся, Мур забрал карту и вошел. Он выбрал сиденье рядом с иллюминатором и защелкнул ремень у себя на животе. После этого люк закрылся.

Через несколько минут ремень расстегнулся сам по себе и скрылся в подлокотниках сиденья. «Дарт» летел плавно.

– Не желаете приглушить свет? Или, быть может, сделать его ярче? – спросил раздавшийся сбоку голос.

– Меня все устраивает, – ответил Мур невидимой сущности.

– Быть может, вы хотите что-нибудь съесть? Или выпить?

– Мартини, пожалуйста.

Послышался скользящий звук, следом – приглушенный щелчок. В стене рядом с ним открылась крошечная ниша. В ней стоял мартини.

Мур взял его и пригубил.

За иллюминатором и ближе к хвосту «Дарта» исходили бледно-голубым сиянием воздухозаборники.

– Не желаете чего-нибудь еще? – Пауза. – Быть может, прочитать вам статью на избранную вами тему? – Пауза. – Или прозу? – Пауза. – Или поэзию? – Пауза. – Быть может, вы хотите взглянуть на каталог? – Пауза. – Или вы предпочтете музыку?

– Поэзию? – повторил Мур.

– Да. Я располагаю множеством…

– Я знаю одного поэта, – припомнил он. – У тебя есть какие-нибудь стихи Уэйна Ангера?

Краткое механическое размышление, а затем:

– Уэйн Ангер. Да, – ответил голос. – В доступе находятся его «Нежеланный рай», «Стальные грибы» и «Резец в небе».

– Какая из его книг самая свежая? – спросил Мур.

– «Резец в небе».

– Почитай мне ее.

Голос начал зачитывать выходные данные и информацию об авторских правах. На протесты Мура он ответил, что таково требование закона, и сослался на судебный прецедент. Мур заказал еще мартини и стал ждать.

Наконец голос произнес:

– «Наш индевеющий путь сквозь вечер – кусты пылают окрест».

– Что?

– Так называется первое стихотворение.

– А, тогда читай.

После десятисекундной паузы голос продолжил:

– Следующее стихотворение называется…

– Подожди минутку, – попросил Мур. – Этот первый стих… Ты запрограммирован как-то его истолковывать?

– Простите, нет. Для этого требуется более сложная модель.

– Повтори, когда вышла книга.

– В 2016 году, в Североамериканском союзе…

– И это самая свежая его работа?

– Да, он член Круга Празднеств, и между его сборниками, как правило, проходит несколько десятилетий.

– Читай дальше.

Машина продолжила чтение. Мур мало что знал о стихах, но его поразили постоянно повторяющиеся образы льда и холода, снега и сна.

– Остановись, – сказал он машине. – У тебя есть что-нибудь, написанное им до того, как он вошел в Круг?

– «Нежеланный рай» был опубликован в 1981 году, через два года после того, как он стал членом Круга. Но, согласно предисловию, большая часть стихов написана раньше.

– Почитай его.

Мур слушал внимательно. Лед, снег и сон почти не упоминались. Это небольшое открытие заставило его пожать плечами. Сиденье немедленно подстроилось под его движение, а потом вернулось в прежнее положение.

Мур почти не знал Ангера. Ему не нравились его стихи. Впрочем, ему мало какие стихи нравились.

Чтец перешел к следующему стихотворению.

– «В песьем доме», – объявил он:

Следующие строфы Мур слушал с улыбкой. Это стихотворение ему понравилось чуть больше, потому что он знал, чем оно вдохновлено.

– Остановись, – велел он машине.

Он заказал легкий обед и задумался об Ангере. Они разговаривали только однажды. Когда это было?

В две тысячи семнадцатом?.. Да, на праздновании столетия освобождения рабочих, во дворце имени Ленина.

Текли реки водки…

Фонтаны соков – будто из рассеченных нечеловеческих артерий – раскрывали свои яркие зонты, фиолетовые, и лимонные, и зеленые, и оранжевые. Над множеством сердец сверкали драгоценности, которых хватило бы на выкуп эмира. Хозяин, премьер Корлов, казался в своем облачении довольным ледяным великаном.

…В танцевальном павильоне из поляризационных кристаллов внешний мир то показывался, то исчезал, то показывался, то исчезал – как реклама, прокомментировал Ангер, опираясь локтями на барную стойку, а ногой на услужливую перекладину.

Заметив подошедшего Мура, он резко повернул голову. Ангер был мутноглазым филином-альбиносом.

– Альбион Мур, я полагаю, – сказал он, протягивая руку. – Quo vadis, черт бы тебя побрал?

– Водку с виноградным соком, – сказал Мур лишнему человеку, стоявшему у коктейльного автомата. Бармен в униформе нажал две кнопки и толкнул стакан через два фута заиндевелого красного дерева. Мур кратко отсалютовал им Ангеру.

– Счастливого вам столетия освобождения рабочих.

– За освобождение я выпью. – Поэт наклонился вперед и сам набрал комбинацию. Человек в униформе громко шмыгнул.

Они выпили.

– Они обвиняют нас, – жест Ангера охватил весь мир, – в том, что мы не знаем и не заботимся о вещах, не касающихся Круга, и о тех, кто не входит в Круг.

– Но разве это не так?

– О да, но этим все не ограничивается. Мы точно так же относимся и к своим собратьям. Ответь честно, со сколькими членами Круга ты знаком?

– Весьма со многими.

– Я спрашивал не о том, скольких ты знаешь по имени.

– Ну, я постоянно с ними болтаю. Наша среда идеальна для новшеств и слов – и у нас есть все время мира. А сколько друзей у вас? – спросил он.

– Я только что прикончил одного, – буркнул поэт, склоняясь вперед, – и намереваюсь смешать другого.

Мур был не в настроении для депрессии или насмешек и не понимал, к какой категории относить его слова. Со времени злосчастного Празднества у Дэви Джонса он жил в мыльном пузыре и не желал, чтобы кто-то тыкал в него острыми штуками.

– Значит, вы сами по себе. Если Круг не приносит вам счастья – уходите.

– Ты ведешь себя не как настоящий tovarisch, – сказал Ангер, погрозив пальцем. – Было время, когда человек мог излить душу барменам и собутыльникам. Но ты этого не помнишь – те дни кончились с изобретением барматов с никелевыми пластинами. Будь прокляты их экзотические глазки и научное смешивание!

Неожиданно Ангер заказал три напитка, один за другим. И, расплескивая, толкнул их через темную блестящую стойку.

– Попробуй их! Глотни каждого! – приказал он Муру. – Без таблички не различить, верно?

– Они надежны.

– Надежны? Да, черт побери! Надежно создают невротиков. Когда-то человек мог купить пивка и найти слушателя. Все это вышло из моды, когда в нее вошли надежные коктейльные машины. Теперь мы – члены пустословного клуба лихорадочных и в высшей степени неестественных перемен! Ах, если бы такой была «Русалка»! – жаловался Ангер в фальшивых тонах исступления. – Или чертов «Лев» в Степни! Какими пресыщенными клоунами были приятели Марло!

Он обмяк.

– Да! Пьянство уже не то, что прежде.

Его отрыжка – интернациональный язык – вынудила оператора коктейльного автомата отвернуться, но не прежде, чем они заметили измученное выражение его лица.

– Так я повторю свой вопрос, – сказал Мур, поддерживая разговор. – Почему вы остаетесь там, где несчастны? Вы могли бы открыть собственный настоящий бар, если бы захотели. Мне кажется, он был бы успешен – люди, подающие напитки, и все такое прочее.

– Катись! Катись! Не скажу куда! – Ангер уставился в пустоту. – Впрочем, может быть, однажды я так и сделаю, – задумчиво проговорил он, – открою настоящий бар…

Мур отвернулся от него, глядя, как Леота танцует с Корловым. Он был счастлив.

– Люди входят в Круг по самым разным причинам, – бубнил Ангер, – но главная из них – эксгибиционизм, да еще, может быть, манящий призрак бессмертия, маячащий за кулисами. С течением времени привлекать к себе внимание становится все сложнее и сложнее. В науке это почти невозможно. В девятнадцатом и двадцатом веке еще можно было назвать великие имена – а теперь остались только великие исследовательские команды. Искусство задемократизировано насмерть – а куда подевалась аудитория? И я не зрителей имею в виду. Вот поэтому мы и имеем Круг, – продолжил он. – Возьмем, к примеру, нашу спящую красавицу, танцующую с Корловым…

– Что?

– Прошу прощения, я не хотел так резко тебя будить. Я говорил, что сегодня мисс Мейсон, желая внимания, не могла стать стриптизершей, и ей пришлось войти в Круг. Это даже лучше, чем быть звездой трили, и требует меньше работы…

– Стриптизершей?

– Это народное искусство раздевания под музыку.

– Да, я что-то об этом слышал.

– Но и его уже нет, – вздохнул Ангер, – и хотя я не могу с неодобрением относиться к нынешним стандартам одежды и наготы, мне все равно кажется, что вместе со старым миром умерло что-то яркое и хрупкое.

– Но она ведь яркая, разве нет?

– Несомненно.

Потом они ненадолго вышли наружу, прогуляться в холодной московской ночи. На самом деле Муру не хотелось уходить, но он выпил достаточно, чтобы его легко можно было убедить. К тому же он не хотел, чтобы спотыкающийся болтун, шедший рядом, свалился в яму или заблудился, опоздал на самолет или что-нибудь себе повредил. Поэтому они шлялись по ярким улицам и тусклым переулкам, пока не вышли на Площадь. Они остановились рядом с большим обветшавшим монументом. Поэт отломил от куста маленькую ветку, согнул ее в венок. И бросил его об стену.

– Бедолага, – пробормотал он.

– Кто?

– Тот парень, что внутри.

– И кто же это?

Ангер посмотрел на него, склонив голову набок.

– Ты правда не знаешь?

– Я признаю, что в моем образовании есть пробелы, если вы об этом. Я постоянно стремлюсь их заполнить, но история всегда была моим слабым местом. Я рано выбрал специализацию.

Ангер ткнул в монумент большим пальцем.

– Здесь покоится благородный Макбет, – сказал он. – Древний король, вероломно сразивший своего предшественника, благородного Дункана. И кучу другого народу. Однако, заняв трон, он пообещал быть добр к своим подданным. Но славянский темперамент – штука странная. Его помнят в первую очередь за множество славных речей, переведенных человеком по фамилии Пастернак. Теперь их уже никто не читает.

Ангер вздохнул и уселся на ступеньку. Мур присоединился к нему. Он слишком замерз, чтобы обижаться на заносчивые издевки пьяного поэта.

– В те времена люди еще воевали, – сказал Ангер.

– Знаю, – ответил Мур, у которого заледенели пальцы. – Часть этого города однажды спалил Наполеон.

Ангер уважительно приподнял шляпу.

Мур оглядел окрестности. Площадь обрамляла безумная мешанина построек – здесь яркое и функциональное, похожее на лестницу офисное здание устремлялось ввысь и созерцало дали, доступные только самым новым домам с их тщательно продуманным расположением; там притворялся черным зеркалом дневной аквариум агентства, места, где для прохожих выставлялась напоказ внушающая доверие отрепетированная деловитость чиновников; а на другой стороне площади, в тени, что возвращала ей сгинувшую молодость, сиротливая луковка купола тянулась острым чубом к снующим среди звездных огней парящим машинам, множество которых были видны даже сейчас, – и Мур подул на пальцы и засунул руки в карманы.

– Да, государства воевали, – говорил между тем Ангер. – Гремела артиллерия. Лилась кровь. Умирали люди. Но мы пережили это, пересекая качающийся Чинват по одному слову за раз. И вот однажды он наступил. Мир. Много времени прошло, прежде чем кто-то его заметил. Мы до сих пор не знаем, как нам это удалось. Благодаря вечным отсрочкам и короткой памяти, полагаю, ведь внимание человека теперь двадцать четыре часа в сутки занимают другие дела. Теперь драться больше не за что, и все хвастаются плодами мира – потому что у каждого их целые комнаты. Столько, сколько нужно. И больше. Но те вещи, которыми переполнены их комнаты и головы, – задумчиво проговорил он, – как они размножились! Каждый месяц появляется новая модель, которая в каком-то крайне запутанном отношении лучше прежней. Они как будто поглотили уже поглощенные ими умы…

– Мы можем все уйти жить в лес, – предложил Мур, сожалея, что не прихватил с собой кристалл-батарейку и обогреватель для костюма.

– Мы много чего можем сделать, и в конце концов сделаем – наверное. Может, в конце концов и в лесу окажемся.

– В таком случае давайте вернемся во Дворец, пока у нас есть еще время. Я замерз.

– Почему бы и нет?

Они встали, пошли обратно.

– Так зачем вы все-таки вошли в Круг? Чтобы ваше недовольство растянулось на целые столетия?

– Нет, сынок. – Поэт похлопал его по плечу. – Я – аудитория в поисках развлечения.

Прошел целый час, прежде чем Мур сумел изгнать из костей холод.

* * *

– Гм. Гм, – сказал голос. – Мы готовимся к посадке в лабораториях компании «Аква», остров Оаху.

Ремень змеей заполз на колени Муру. Тот застегнул его.

Неожиданное чувство побудило его попросить:

– Прочти мне еще раз последнее стихотворение из «Резца».

– «Грядущее, не будь нетерпеливо», – объявил голос:

На протяжении тех сорока четырех секунд, что потребовались ему на выход из самолета, Мур вспоминал о том, как Леота описывала Луну, и ненавидел Ангера. Он сам не знал, почему.

Он встал рядом с «Дартом-девять» и увидел, что к нему приближается невысокий мужчина, в улыбке и яркой тропической одежде. Мур машинально пожал ему руку.

– …Очень приятно, – говорил мужчина, которого звали Тенг, – и я рад, что здесь мало осталось того, что вам знакомо. Мы решали, что вам показать, с тех пор как нам позвонили с Бермуды. – Мур притворился, что знает о звонке. – …Немногие хранят такую долгую память о своих работодателях, – продолжал между тем Тенг.

Мур улыбнулся и вместе с ним направился к Очистному комплексу.

– Да, мне было интересно, – согласился он, – посмотреть, как тут все теперь выглядит. Мой старый кабинет, моя лаборатория…

– Их, разумеется, уже нет.

– Наша первая тандемная камера с ее огромными раструбами…

– Заменена, естественно.

– Естественно. А огромные старые насосы…

– Блестящие и новенькие.

Мур просветлел. Солнце, которого он не видел несколько дней/лет, приятно согревало спину, но еще приятнее показалась прохлада кондиционеров, когда они вошли в первое здание. Нечто прекрасное было в чистейшей функциональной компактности всего, что их окружало; он понял, что Ангер назвал бы это как-то иначе, но для Мура это была красота. Он проводил рукой по стенкам приборов, которые у него не было времени изучать. Он стучал пальцем по трубам и заглядывал в печи для обжига, где изготавливалась сделанная из отходов керамика; он одобрительно кивал и останавливался, заново разжигая трубку, когда шедший рядом человек спрашивал его мнение о чем-то, слишком далеком от него технически, чтобы у Мура было об этом какое-то мнение.

Они шли по переходным мостикам, пересекали похожие на храмы внутренности опустошенных цистерн, проходили коридорами, где неслышно мигали панели, подсказывая, что где-то идут незримые процессы. Время от времени им попадались работники, которые сидели за дремлющими аварийными консолями и смотрели развлекательные передачи или читали что-нибудь на своих портативных трили. Мур пожимал руки и забывал имена.

Молодая внешность Мура и знание, что когда-то в прошлом он разработал ключевой процесс (а также его кажущееся понимание современных процедур), почти заставили заведующего очисткой Тенга увериться в том, что Мур – такой же инженер, как и он сам, и нисколько не отстает от него в познаниях. На самом деле предсказание Мэри Маллен, что однажды профессия Мура выйдет за пределы его понимания, еще не сбылось – но он уже сознавал, что движется именно в этом направлении. И когда он увидел свое фото собирающим пыль в маленьком вестибюле, в ряду иных предшественников Тенга, покойных или вышедших на пенсию, это показалось ему уместным.

Почуяв мысли Тенга, Мур спросил:

– Как думаете, смогу я вернуться на прежнюю должность?

Тенг резко повернулся к нему. Лицо Мура осталось бесстрастным.

– Ну… я полагаю… что-то… можно будет устроить… – косноязычно закончил он, после чего Мур широко улыбнулся и вернулся от этого вопроса обратно к непринужденной беседе. Его почему-то позабавило, что он сумел вызвать такое внезапное, странное выражение осознания на скучающем лице Тенга, когда тот впервые по-настоящему увидел Мура. И еще – напугало.

– Да, вид такого прогресса… он вдохновляет, – провозгласил Мур. – Настолько, что мне почти захотелось снова начать работать… Хотя, разумеется, я счастлив, что больше в этом не нуждаюсь. И все же я испытываю легкую ностальгию, вернувшись сюда столько лет спустя и увидев, как это место изменилось в сравнении с той скромной конторкой, какой казалось раньше, – отрастило кучу зданий, которые мне не обойти и за неделю, и все они набиты новейшей техникой, трудящейся во всю мочь. Бесперебойно. Эффективно. Я впечатлен. Полагаю, вам нравится здесь работать?

– Да, – вздохнул Тенг, – насколько человеку вообще может нравиться работать. Скажите, вы не планируете остаться на ночь? Сегодня будет еженедельная луау для рабочих, и вы будете на ней желанным гостем. – Он взглянул на тонкую пластинку часов у себя на запястье. – Собственно говоря, она уже началась, – добавил он.

– Спасибо, – сказал Мур, – но у меня назначена встреча, и я должен буду улететь. Я просто хотел укрепить свою веру в прогресс. Спасибо за экскурсию, и спасибо, что потратили на меня свое время.

– Всегда пожалуйста. – Тенг подвел его к роскошной комнате отдыха. – Но вы ведь не прямо сейчас полетите обратно? – спросил он. – Давайте перекусим, а между тем я хотел бы задать вам несколько вопросов о Круге. В первую очередь о требованиях к кандидатам…

* * *

Всю дорогу вокруг света до Бермудских островов, счастливо напиваясь в чреве «Дарта-девять», в лето Господне две тысячи семьдесят второе, Мур чувствовал, что связь времен восстановилась.

* * *

– Так, значит, ты хочешь это сделать./? – сказала/спросила Мэри Мод, осторожно высвобождаясь из пещер своей шали.

– Да.

– Почему?

– Потому что я не уничтожаю то, что мне принадлежит. У меня этого и так немного.

Дуайена тихо фыркнула, возможно, забавляясь. Она постучала пальцем по любимой собачке, словно искала у нее ответа.

– Корабль плывет по бездонному морю к некоей восхитительной цели, – задумчиво проговорила она, – и все равно пытается бросить якорь. Я не знаю, почему. Ты мне не скажешь? Может, дело просто в легкомыслии капитана? Или второго помощника?

Собачка не ответила. И все остальное – тоже.

– Или в желании бунтовщика повернуть и поплыть назад? – настаивала она. – Возвратиться домой?

Воцарилась недолгая тишина. И наконец:

– Я живу в череде домов. Они зовутся часами. Каждый из них прекрасен.

– Но прекрасен недостаточно, и ты никогда в него не вернешься, верно? Позволь мне предсказать твою следующую реплику: «Я не собираюсь выходить замуж. Я не собираюсь покидать Круг. Я рожу ребенка…» Кстати, кто это будет, мальчик или девочка?

– Девочка.

– «Я рожу дочь. Я отдам ее в хороший дом, обеспечу ей славное будущее и вернусь к Фестивалю Весны». – Мэри Мод потерла глазурованную собачку, будто та была кристаллом, и притворилась, что заглядывает в ее зеленую муть. – Ну разве я не чистая цыганка? – спросила она.

– Чистейшая.

– И ты считаешь, что все устроится?

– Не вижу причин думать иначе.

– Скажи мне, что будет делать ее гордый отец, – поинтересовалась она, – сочинять для нее цикл сонетов или мастерить механические игрушки?

– Ни то, ни другое. Он никогда не узнает. Он проспит до весны, а я – нет. И она тоже не должна об этом узнать.

– Тем хуже.

– Почему же?

– Потому что она станет женщиной меньше чем за два месяца, по часам Круга… и красивой женщиной, осмелюсь сказать, – ибо сможет позволить себе красоту.

– Разумеется.

– И, как дочь одной из членов, она будет первоочередной кандидаткой на вхождение в Круг.

– Быть может, она этого не захочет.

– Только те, кто неспособен этого добиться, заявляют о таких чувствах. Нет, она этого захочет. Этого хотят все. А если ее красота будет достигнута хирургическими методами, думаю, в данном случае я изменю собственному правилу. Я выберу ее и впущу ее в Круг. И тогда она познакомится со множеством интереснейших людей – поэтов, инженеров, со своей матерью…

– Нет! Я расскажу ей, прежде чем позволю этому случиться!

– Ага! Скажи мне, это твой страх перед инцестом основывается на страхе перед конкуренцией или же на самом деле все наоборот?

– Пожалуйста! Почему вы говорите такие ужасные вещи?

– Потому что, к сожалению, я больше не могу позволить себе содержать тебя. Ты долгое время была превосходным символом, но теперь твои удовольствия перестали быть олимпийскими. Ты соскользнула в мирскую суету. Ты показываешь, что боги менее сложны, чем дети, – что они могут стать жертвами биологии, хотя в нашем распоряжении океаны союзников-врачей. Принцесса, в глазах света ты моя дочь, ибо я есть Круг. Так послушай материнского совета и отойди от дел. Не пытайся возобновить контракт. Сначала выйди замуж, а потом поспи несколько месяцев – до весны, когда выйдет твой срок. Продолжай спать в бункере с небольшими промежутками, пока не пройдет год или около того. Мы будем подчеркивать романтические аспекты твоего отсутствия. Выжди год-другой, прежде чем родить. Холодный сон не причинит вреда твоей дочери; подобные случаи уже бывали. Если ты на это не согласишься, нашей материнской карой станет твое немедленное исключение.

– Вы не можете!

– Перечитай контракт.

– Но об этом никто никогда не узнает!

– Глупенькая маленькая куколка. – Вспышка ацетилена. – Твои впечатления о внешнем мире были фрагментарны и крайне выборочны – на протяжении как минимум шестидесяти лет. Все средства массовой информации на свете следят почти за каждым шагом каждого члена Круга, с того момента, как он садится на своем ложе, до того, как он засыпает, утомленный, после очередного Празднества. Сейчас у шпиков и репортеров в арсенале больше приборов и ухищрений, чем у тебя на голове ярких волос. Мы не сможем скрывать твою дочь всю ее жизнь, и поэтому не станем даже пытаться. Нам было бы трудно замести следы, даже если бы ты решила ее не рожать – но, думаю, мы смогли бы предложить собственным работникам больше денег и наркотиков. И поэтому я прошу тебя принять решение.

– Мне жаль.

– Мне тоже, – ответила Дуайена.

Девушка встала.

Когда она уходила, ей показалось, будто где-то скулит фарфоровая собачка.

* * *

За аккуратной живой изгородью сада по умышленно неровному склону сбегала немощеная тропинка, которая блуждала, точно импульсивная река, между щекочущими шею перешейками неухоженной форсайтии, текла мимо высоких островов теснящегося падуба и дрожащих подобно волнам ветвей случайного гинкго, махала чайкам в вышине, грезя о высоколетящем археоптериксе, готовом нырнуть и пробить ее сердце, и нужно было пройти что-то около тысячи извилистых футов, чтобы преодолеть двести футов спроектированной дикости, отделяющей сады Дворца Сна от искусственных руин, занимающих целый холмистый акр, кое-где поросший нарождающимися джунглями сирени и колоколами огромных ив – которые на мгновение скрывали, а потом открывали взгляду разрушенные фронтоны, разбитые фризы, полуповаленные, увенчанные сколами колонны, потом поваленные колонны, потом безликие, безрукие статуи и, наконец, как будто случайные кучи обломков, лежащие между всем этим; здесь тропинка, по которой они шли, образовывала дельту и быстро терялась там, где прибой Времени стирал атмосферу memento mori, поначалу, казалось, окружавшую руины, служившие энтазисом времени и для того, чтобы член Круга мог взглянуть на них и сказать: «Я старше этого», а его спутница могла ответить: «Однажды мы пройдем здесь снова, и этого тоже не будет» (хоть в этот раз она этого и не сказала), чувствуя себя счастливее от того, что чувствуют себя не такими смертными; а пройдя мимо руин, как прошли они, туда, где варварски изуродованный Пан ухмыляется в кольце сухого фонтана, можно найти новую тропинку, на этот раз неспроектированную и возникшую совсем недавно, где трава под ногами желта, и гуляющим приходится идти друг за другом, потому что она ведет их сквозь заросли терна, пока они не достигают старого волнореза, через который обычно перелезают, как коммандо, чтобы оказаться на четвертьмильном отрезке закрытого и пустого пляжа, где песок не настолько чист, как на пляжах города – там его, как правило, просеивают раз в три дня, – но где тень по-своему так же ярка, как и свет солнца, и где на берегу лежат плоские камни для размышлений.

– Ты обленилась, – прокомментировал он, скидывая ботинки и зарываясь пальцами ног в прохладный песок. – Ты не стала перелезать.

– Я обленилась, – согласилась она.

Они сбросили халаты и подошли к кромке воды.

– Не толкайся!

– Давай. Наперегонки до камней.

В кои-то веки он победил.

Нежась на коленях Атлантики, они были в точности как любая парочка купальщиков, в любом месте, в любом времени.

– Я могла бы остаться здесь навечно.

– По ночам бывает холодно, а в сильный шторм ты можешь подхватить простуду, или тебя унесет в море.

– Я имела в виду, – поправилась она, – если тут всегда будет так, как сейчас.

– Verweile doch, du bist so schön, – напомнил он. – Так проиграл спор Фауст, не забыла? И так же его проиграет Спящий. Ангер снова увлек меня чтением… Эй! Что такое?

– Ничего!

– Что-то не так, девочка. Даже я вижу.

– И что с того?

– Много что. Расскажи мне.

Ее рука перекинулась мостом через узкий канал между ними и отыскала его руку. Он перекатился на бок и стал смотреть на мокрый атлас ее волос и ее слипшиеся ресницы, на ямочки в пустынях ее щек и кровавый оазис ее губ. Она сжала его ладонь.

– Давай останемся здесь навечно – несмотря на простуды и опасность быть унесенными в море.

– Ты хочешь сказать, что?..

– Мы можем сойти на этой остановке.

– Возможно. Но…

– Но теперь тебе это нравится? Нравится великий фарс?

Он отвернулся.

– Я думаю, что ты был прав, – призналась она, – той ночью – много лет назад.

– Которой ночью?

– Той ночью, когда ты сказал, что все это розыгрыш – что мы последние живые люди на земле, выступающие перед машинами, которыми управляют нечеловеческие существа, следящие за нами с непознаваемой целью. Что мы, как не волны осциллографа? Я устала быть объектом созерцания!

Он продолжал смотреть в море.

– Теперь Круг мне скорее нравится, – ответил он наконец. – Сперва у меня к нему было двойственное отношение. Но несколько недель – лет – назад я навестил место, где когда-то работал. Оно стало… другим. Больше. И управляют им лучше. Но дело не только в этом. Не только в том, что там было полно вещей, которые я и представить себе не мог лет пятьдесят или шестьдесят назад. На меня там нашло странное чувство. Меня сопровождал заведующий очисткой, маленький болтун по фамилии Тенг, и он трепался хуже Ангера, а я просто пялился на эти тандемные резервуары и ряды машинерии, которые выросли в скорлупе того старого первого здания – вроде как в матке, – и вдруг ощутил, что однажды в подобном нержавеющем, бессолнечном месте родится нечто, родится из стали, и пластмассы, и пляшущих электронов – и это нечто будет так прекрасно, что мне захочется при этом присутствовать. Я не стану приукрашивать, называя это мистическим переживанием или чем-то подобным. Это было просто такое ощущение. Но если бы то мгновение могло остановиться… В любом случае, Круг – мой билет на представление, которое мне хотелось бы увидеть.

– Милый, – начала она, – сердце наполняют предвкушения и воспоминания – и никогда не то, что ты чувствуешь в данный момент.

– Быть может, ты и права…

Он сжал ее руку сильнее, и тоннель между их глазами сократился. Он склонился над водой и поцеловал кровь ее губ.

– Verweile doch…

– …du bist so schön.

* * *

Это было величайшее из всех Празднеств. Неожиданное объявление Элвина Мура и Леоты Матильды Мэйсон показалось рождественскому собранию Круга весьма уместным в это время года. После плотного ужина и обмена яркими и дорогими безделушками приглушили свет. Гигантская рождественская ель на вершине прозрачного пентхауса пылала, точно сжатая галактика, за каплями растаявшего снега на потолке.

На всех часах Лондона было девять.

– Поженятся на Рождество, разведутся на Двенадцатую ночь, – сказал кто-то в темноте.

– Что они сделают на бис? – прошептал кто-то другой.

Послышались смешки, за которыми последовало несколько фальшиво спетых гимнов. Несомненно, велась съемка в черном свете.

– Сегодня мы старомодны, – сказал Мур.

– Мы танцевали в рундуке Дэви Джонса, – ответила Леота, – пока они корчились и блевали на пол.

– Это не тот же Круг, – сказал он ей, – на самом-то деле. Сколько новых лиц ты насчитала? Сколько старых пропало? Трудно сказать. Куда уходят старые члены Круга?

– На кладбище слонов, – предположила она. – Кто знает?

процитировал Мур, —

– Это Ангер, да? – спросила она.

– Верно; просто вспомнилось.

– Лучше бы не вспоминалось. Мне не нравятся эти стихи.

– Прости.

– А где вообще Ангер? – спросила она, когда темнота отступила и люди встали.

– Наверное, у чаши с пуншем – или под столом.

– Для этого еще рано – валяться под столом, я имею в виду.

Мур поерзал.

– А что мы вообще тут делаем? – поинтересовался он. – Зачем нам нужно было посещать это Празднество?

– Потому что сейчас сезон любви к ближнему.

– А также веры и надежды, – усмехнулся он. – Тебе что, захотелось побыть сентиментальной? Ну хорошо, я побуду сентиментальным вместе с тобой. Это и впрямь приятно.

Он поднес ее руку к своим губам.

– Перестань!

– Хорошо.

Он поцеловал ее в губы. Послышался смех.

Она покраснела, но не отошла от него.

– Если хочешь выставить меня – нас – на посмешище, – сказал он, – я пойду тебе навстречу. Расскажи мне, зачем нам нужно было заявляться сюда и объявлять о нашей вне-Кружности перед всеми? Мы могли бы просто исчезнуть с Празднеств, проспать до весны и позволить нашим контрактам истечь.

– Нет. Я женщина, и я не смогла устоять перед еще одним Празднеством – последним в году, самым последним – и перед тем, чтобы надеть твой подарок на палец и знать, что на самом деле, в глубине души, остальные нам завидуют – как минимум, нашей отваге, и, может быть, нашему счастью.

– Ну ладно, – согласился он, – за это я выпью – по крайней мере, за тебя. – Он поднял свой бокал и осушил его. Камина, чтобы его туда бросить, не было, и поэтому, как бы Муру ни нравился этот жест, он поставил бокал обратно на стол.

– Потанцуем? Я слышу музыку.

– Не сейчас. Давай просто сидеть здесь и пить.

– Хорошо.

Когда все часы Лондона проговорили одиннадцать, Леота осведомилась, куда подевался Ангер.

– Он ушел, – сказала ей стройная девушка с фиолетовыми волосами, – сразу после ужина. Может, несварение, – она пожала плечами, – а может, отправился на поиски «Глобуса».

Леота нахмурилась и снова выпила.

Потом они танцевали. Мур по-настоящему не видел ни зала, в котором они двигались, ни других танцоров. Все они были безликими персонажами уже закрытой им книги. Реален был лишь танец – и женщина, с которой он танцевал.

Трение времени, решил он, и повышение стандартов. Я получил то, чего хотел, и все равно хочу большего. Я это переживу.

Это был огромный зеркальный зал. В нем танцевали сотни Элвинов Муров и Леот (в девичестве Мейсон). Они танцевали на всех своих Празднествах последних семидесяти с лишним лет – от тибетской лыжной базы до рундука Дэви Джонса, от Нового года на орбите до парящего Дворца Канаяши, от Хэллоуина в Карлсбадских пещерах до Первого мая в Дельфах, – они танцевали повсюду, и сегодня было последнее Празднество, доброй ночи, дамы…

Она прижималась к нему, и ничего не говорила, и ее дыхание ошейником охватывало его шею.

– Доброй ночи, доброй ночи, доброй ночи, – услышал он собственный голос, и они ушли под звон полуночных колоколов, рано, рано, и было уже Рождество, когда они сели в прыжкар и сказали шоферу Круга, что возвращаются домой пораньше.

И они пролетели над стратокрузером и приземлились рядом с «Дартом», в котором сюда прилетели, и, пройдя по укрытой снежным пушком земле, вошли в маленький самолет.

– Не желаете приглушить свет? Или, быть может, сделать его ярче? – спросил раздавшийся сбоку голос, когда Лондон со своими часами и мостом упал в бездну.

– Приглуши.

– Быть может, вы хотите что-нибудь съесть? Или выпить?

– Нет.

– Нет.

– Не желаете чего-нибудь еще? – Пауза. – Быть может, прочитать вам статью на избранную вами тему? – Пауза. – Или прозу? – Пауза. – Или поэзию? – Пауза. – Быть может, вы хотите взглянуть на каталог? – Пауза. – Или вы предпочтете музыку?

– Музыку, – сказала она. – Тихую. Не такую, которую надо слушать.

Спустя примерно десять минут полудремы Мур услышал голос:

– Выключи, – велел Мур. – Мы не просили тебя читать.

– Я не читаю, – ответил голос, – я сочиняю.

– Кто?..

Мур проснулся и повернулся в кресле, немедленно подстроившемся под его движения. На подлокотнике двойного сиденья ближе к хвосту лежала пара ног.

– Ангер?

– Нет, Санта-Клаус. Хо! Хо!

– Чего это ты удумал домой пораньше вернуться?

– Тебе не кажется, что ты сам ответил на свой вопрос?

Мур фыркнул и снова устроился в кресле. Рядом с ним деликатно похрапывала Леота; ее сиденье превратилось в диван.

Он закрыл глаза, но, зная, что они не одни, уже не смог вернуть себе то ощущение мирного парения, которого достиг прежде. До него донеслись вздох и приближающиеся неверные шаги.

Мур не открывал глаз, надеясь, что Ангер cвалится и уснет. Он этого не сделал.

Неожиданно загремел его голос, восхитительно чудовищный баритон:

– Я в сент-джеймсской был больни-и-ичке, – пел он, – навестил свою ми-и-илую, на белом дли-и-инном столе увидал – стылую и краси-и-ивую…

Мур замахнулся левой рукой, метя в живот поэта. Мишень была немаленькой, но он оказался слишком медлителен. Ангер заблокировал его удар и отступил, смеясь.

Леота вздрогнула и пробудилась.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Сочиняю стишата, – ответил он, – пытаясь стишать. – И добавил: – Счастливого Рождества.

– Катись к черту, – ответил Мур.

– Поздравляю вас с недавним бракосочетанием, мистер Мур.

– Спасибо.

– А почему меня не пригласили?

– Церемония была простая.

Ангер повернулся.

– Это правда, Леота? Меня, старого боевого товарища, не пригласили только потому, что церемония была недостаточно пышной для моих утонченных вкусов?

Она кивнула, окончательно проснувшись.

Ангер ударил себя по лбу.

– О, я ранен!

– Почему бы тебе не вернуться туда, откуда ты вылез? – спросил Мур. – Выпивка за счет заведения.

– Я не могу посетить полуночную мессу в состоянии опьянения.

Руки Мура снова сжались в кулаки.

– Ты можешь посетить заупокойную мессу, не преклоняя коленей.

– Кажется, ты намекаешь, что вы хотите остаться наедине. Понимаю.

Ангер удалился в хвост «Дарта». Немного погодя он захрапел.

– Надеюсь, мы никогда его больше не увидим, – сказала Леота.

– Почему? Он безобидный пьяница.

– Нет, не безобидный. Он ненавидит нас – потому что мы счастливы, а он нет.

– Мне кажется, он счастливее всего, когда несчастен, – улыбнулся Мур, – и когда падает температура. Он любит холодное ложе, потому что оно – будто маленькая смерть, в которой можно уснуть. Как-то раз он сказал: «В Круге каждый умирает множество раз. Вот почему мне нравится быть его членом». Ты ведь говорила, что дополнительный сон не навредит?.. – спросил он внезапно.

– Нет, никакого риска нет.

* * *

Под ними. Время отступало сквозь холод. Рождество вытолкнули в прихожую и за дверь их мира – мира Элвина, Леоты и Ангера, – где оно стояло, дрожа, на пороге собственного кануна на Бермудах.

Внутри «Дарта», возвращаясь назад во Времени, Мур вспомнил то давнее новогоднее Празднество, вспомнил свои тогдашние желания и подумал, что сейчас они сидят рядом с ним; вспомнил прошедшие с тех пор Празднества и подумал, что будет скучать по всем тем, что еще не случились; вспомнил свою работу во времена прежде Времени – несколько месяцев назад – и подумал, что больше не способен исполнять ее как следует, – и что связь времен действительно распалась, и он неспособен ее связать; он вспомнил свою старую квартиру, в которую так и не вернулся, всех прежних друзей, включая Диану Деметриос, которые теперь уже умерли или впали в маразм, и подумал, что за пределами Круга, который он покидает, он не знает никого, за исключением, быть может, сидящей рядом девушки. Лишь Уэйн Ангер не старел, ибо был служителем вечного. Если Ангер когда-нибудь решит уйти, он уже через месяц-другой сможет открыть бар, организовать собственный кружок отверженных и устроить персональный ренессанс.

Неожиданно ощутив себя очень выдохшимся и усталым, Мур шепотом попросил у их призрачного слуги мартини и потянулся мимо спящей жены, чтобы достать его из ниши. Он сидел, попивая коктейль, и гадал, каков мир внизу.

Нужно было оставаться в курсе жизни, решил Мур. Он ничего не знал о современной политике, законах или искусстве; его стандарты были навязаны Кругом и касались преимущественно цвета, движения, веселости и остроумной речи; во всем, что касалось науки, он снова сделался ребенком. Он знал, что богат, но всеми его деньгами заведовал Круг. Все, что у него было – это универсальная карточка, в любом месте мира способная купить какую угодно вещь или услугу. Время от времени Мур заглядывал в свое досье и видел финансовые отчеты, сообщавшие, что ему никогда не придется бояться нищеты. Но он не чувствовал себя ни уверенным, ни компетентным, когда приходилось встречаться с людьми, населяющими внешний мир. Быть может, он будет казаться закоснелым, старомодным и «чудным», каким чувствовал себя сегодня ночью, без маскирующих его человечность чар Круга.

Ангер храпел, Леота глубоко дышала, а мир вращался. Достигнув Бермуд, они вернулись на Землю.

Они остановились рядом с «Дартом», у самого терминала.

– Прогуляемся? – предложил Мур.

– Я устала, любимый, – ответила Леота, глядя в сторону Дворца Сна. Потом обернулась.

Он покачал головой:

– Я еще не совсем готов.

Она повернулась к нему. Он поцеловал ее.

– Тогда увидимся в апреле, милый. Спокойной ночи.

– Апрель – жесточайший месяц, – заметил Ангер. – Пойдем, инженер, я прогуляюсь с тобой до остановки.

Они начали движение. Пройдя по дороге, ведущей прочь от терминала, они вышли на широкую, защищенную крышей пешеходную дорожку, которая вела к гаражу ро-каров.

Ночь была кристально прозрачна, в глубинах небесного бассейна блестками лежали звезды и золотой монетой сиял радиомаяк спутника. Их дыхание на ходу обращалось белыми венками, которые исчезали, не сформировавшись полностью. Мур тщетно пытался раскурить свою трубку. В конце концов он остановился и, ссутулившись против ветра, все-таки ее зажег.

– Хорошая ночь для прогулки, – заметил Ангер.

Мур фыркнул. Порыв ветра хлестнул по его щеке огненным дождем табачной крошки. Он курил, спрятав руки в карманы куртки и подняв воротник. Поэт хлопнул его по плечу.

– Пойдем со мной в город, – предложил он. – Он сразу за холмом. Пешком можно добраться.

– Нет, – ответил Мур сквозь зубы.

Они двинулись дальше, и на подходе к гаражу Ангером овладела тревога.

– Я не хотел бы оставаться один сегодня ночью, – неожиданно сказал он. – Я странно себя чувствую, как будто испил вытяжки столетий и внезапно помудрел в то время, когда мудрость излишня. Я… Я боюсь.

Мур поколебался.

– Нет, – повторил он в конце концов, – пора прощаться. Ты едешь дальше, а мы сходим. Развлекайся.

Они не подали друг другу рук, и Ангер скрылся внутри остановки, а Мур проводил его взглядом.

Пройдя за здание, Мур наискосок пересек широкие газоны и вошел в сад. Там он бесцельно блуждал несколько минут, пока не набрел на тропинку, что спускалась к руинам.

Он спускался медленно, прокладывая извилистый путь сквозь холодные дебри. Проведя какое-то время на грани паники после того, как почувствовал себя окруженным деревьями и вынужден был вернуться по собственным следам, он вышел на озаренную звездами поляну, где угрожающие терновые кусты разрисовывали разрушенные здания узорами темноты, беспокойно двигаясь вместе с переменчивым ветром.

Мур уселся на поваленную колонну и снова разжег трубку; вокруг его лодыжек шелестела трава.

Он сидел и думал, обращаясь в мрамор по мере того, как у него немели пальцы ног, и чувствовал себя частью этого места – искусственной декорации, руин, перенесенных со страниц истории в незнакомую землю. Ему не хотелось шевелиться. Он хотел просто замерзнуть, стать элементом пейзажа и превратиться в памятник самому себе. Он сидел, заключая пакты с воображаемыми дьяволами: ему хотелось вернуться назад, возвратиться с Леотой в родной Фриско, снова начать работать. Подобно Ангеру, он неожиданно ощутил себя помудревшим в то время, когда мудрость излишня. Он нуждался в знаниях. У него был только страх.

Подталкиваемый ветром, он зашагал по равнине. Пан то ли умер, то ли спал в круге своего фонтана. Быть может, это холодный сон богов, подумалось Муру, и однажды Пан пробудится и задует в свою фестивальную свирель, но ответит ему лишь ветер среди высоких башен, да робот-оценщик ускорит свою шаркающую поступь, чтобы его просканировать, – ибо народ Круга забудет мелодии фестивалей, а бледные люди изолируют мудрость крови на своих цветных препаратных стеклах и сделают человечеству прививку от нее, и запрограммированная не испытывать эмоций машина фривольности станет бесконечно генерировать ощущение веселья в лихорадочных снах бредящих, так что они не узнают его мелодий, – и среди детей Феба не найдется никого, кто повторил бы тот аттический крик, что возвестил о его первой кончине так много Рождеств назад за водами Средиземного моря.

Мур сожалел, что не остался ненадолго с Ангером, ведь теперь ему казалось, что он отчасти разделяет его мировоззрение. Для того, чтобы эти чувства возникли, понадобился страх перед новым миром, однако он начинал понимать поэта. Но почему Ангер не выходит из Круга? Быть может, он получает мазохистское удовольствие, видя, как воплощаются его ледяные пророчества, уходя все дальше и дальше от своего времени? Вероятно, дело в этом.

Мур сподвиг себя на одно последнее паломничество. Он вернулся их прежней тропой к волнолому. Камни были холодны на ощупь, и он перешел на пляж по ступенькам.

Мур остановился на ржавой кромке отражавшего звезды донца мирового ведра. Он смотрел на черные горбы камней, на которых они вели тот солнечный диалог несколько дней/месяцев назад. Тогда, прежде чем разговор зашел о них, он говорил о своих машинах. Он верил, и продолжал верить, что эти машины неизбежно сольются с духом ему подобных, образовав более великие и прекрасные сосуды для жизни. Теперь он, в точности как Ангер, боялся, что к тому времени, как это произойдет, что-то иное будет утрачено, и эти прекрасные новые сосуды наполнятся лишь отчасти, что им будет не хватать какого-то важнейшего ингредиента. Он надеялся, что Ангер ошибается; он ощущал, что взлеты и падения Времени могут в какой-то грядущий момент равновесия восстановить все те дремлющие истины об укромных уголках души, которые он сейчас чувствовал, – и что найдутся уши, которые услышат мелодию свирели, и ноги, которые станцуют под ее звуки. Он пытался в это поверить. Он надеялся, что это станет правдой.

Упала звезда, и Мур взглянул на часы. Было поздно. Он подшаркал к стене и снова через нее перебрался.

* * *

В предсонной клинике он встретил Джеймсона, уже зевавшего от подготовительной инъекции. Джеймсон был высоким, худым мужчиной с волосами херувима и глазами полной его противоположности.

– Мур, – ухмыльнулся он, глядя, как тот вешает куртку на стену и закатывает рукав, – ты собрался провести медовый месяц в морозилке?

Шприц-пистолет вздохнул в крепкой руке врача, и подготовительная инъекция вошла в предплечье Мура.

– Верно, – ответил он, поднимая взгляд на не вполне трезвого Джеймсона. – А что?

– Да просто странный выбор, – объяснил Джеймсон, не переставая ухмыляться. – Если бы я женился на Леоте, то ни в жизнь бы не лег в морозилку. Разве что…

Мур шагнул к нему, в глотке его зародилось рычание. Джеймсон отшатнулся, выпучив темные глаза.

– Я пошутил! – воскликнул он. – Я не…

В уколотой руке Мура вспыхнула боль – это здоровяк-врач ухватился за нее и дернул, заставив его остановиться.

– Ага, – сказал Мур, – спокойной ночи. Спи крепко, проснись трезвым.

Он повернулся к двери, и врач отпустил его. Мур расправил рукав и, уходя, накинул куртку.

– С катушек съехал, – бросил ему вслед Джеймсон.

У Мура оставалось еще где-то полчаса, прежде чем ему придется укладываться на ложе. Пока что ему этого не хотелось. Он собирался дождаться, пока инъекция начнет действовать, в клинике, но присутствие Джеймсона переменило планы.

Он прошел по широким коридорам Дворца Сна, поднялся на лифте к спальням и подошел к своей двери. Помедлил и двинулся дальше. Ему предстояло спать в этой комнате три с половиной месяца; он не хотел отдавать ей еще и следующие полчаса.

Мур набил трубку. Он будет курить, неся вахту рядом с ледяной богиней, своей женой. Он огляделся в поисках блуждающих врачей. После подготовительной инъекции курить не полагалось, но это пока что не принесло никаких проблем ни ему, ни кому-то из его знакомых.

Он прошел дальше по коридору, и его ушей достиг прерывистый стук. Он стих, когда Мур свернул за угол, а потом послышался вновь, громче. Он доносился спереди.

Через мгновение снова наступила тишина.

Мур остановился у двери Леоты. Усмехаясь вокруг зажатой в зубах трубки, он достал ручку и зачеркнул фамилию на табличке. Выше он написал «Мур». Когда он выводил последнюю букву, стук раздался снова.

В ее комнате.

Мур открыл дверь, шагнул внутрь и замер.

К нему спиной стоял человек. Его правая рука была поднята. В кулаке он сжимал киянку.

Его сбивчивое бормотание, похожее на заклинание, достигло ушей Мура:

– Не тис, а розы, розы несите на покров… Спокойны ее грезы…

Мур кинулся через комнату. Он ухватился за киянку и с трудом завладел ей. Потом его кулак врезался в челюсть, и что-то в нем сломалось. Человек врезался в противоположную стену и повалился лицом на пол.

– Леота! – крикнул Мур. – Леота…

Изваянная из белого паросского фарфора, она лежала среди катушек ложа. Крышка его была поднята. Плоть ее уже сделалась твердой, как камень, и на груди, там, куда был вбит кол, не было крови. Только трещины и разломы, как на камне.

– Нет, – сказал Мур.

Кол был из очень твердой синт-древесины – подобной кокоболо, или квебрачо, или, быть может, железному дереву, – и даже не расщепился.

– Нет, – сказал Мур.

Расслабленное лицо спящей, волосы цвета алюминия. На пальце – его кольцо…

Из угла послышалось бормотание.

– Ангер, – бесцветно сказал он, – зачем… ты… это… сделал?

Поэт втягивал в себя воздух, не переставая говорить. Его взгляд был сосредоточен на чем-то безымянном.

– …Вампирша, – пробормотал он, – заманивает мужчин на свой «Летучий Голландец», чтобы годами пить из них кровь… Она – будущее: снаружи богиня, а внутри – алчный вакуум, – в голосе его не было эмоций. – «Не тис, а розы, розы… Улыбкой мир ласкала – он смеха ее ждал…» Она собиралась оставить меня здесь, в свободном падении. Я не могу слезть с карусели и не могу заполучить бронзовое кольцо. Но теперь никто, никто не испытает такой утраты, какую испытал я… «В сплетеньях жара, шума кружила ее жизнь…» Я думал, она вернется ко мне, когда устанет от тебя.

Ангер прикрыл глаза рукой, когда Мур направился к нему.

– Будущее – инженеру…

Мур ударил его киянкой – раз, другой. После третьего он сбился со счета, потому что его мозг не в силах был представить существование чисел больше трех.

Потом он шел, бежал, все еще сжимая киянку в руке – мимо дверей, похожих на слепые глаза, по коридорам, вниз по редко использовавшимся лестницам.

Уносясь на неверных ногах от Дворца Сна, Мур услышал, как кто-то зовет его сквозь ночь. Он не остановился.

Много позже он вновь перешел на шаг. У него болела рука, дыхание обжигало легкие. Он взобрался на холм, помедлил на его вершине и спустился с другой стороны.

Город Празднеств, дорогой курорт – Круг владел им и спонсировал его, но редко удостаивал посещением, – был пуст, только в окнах виднелись рождественские гирлянды, и мишура, и ветки остролиста. Из какой-то незаметной святая святых слышались записи гимнов и смех домашнего праздника. Из-за всего этого Мур чувствовал себя еще более одиноким, бредя то по одной, то по другой улице; тело его все отчетливее казалось какой-то отдельной от него самого вещью – сказывалось неумолимое воздействие подготовительной инъекции. Ноги налились свинцом. Глаза то и дело закрывались, и он вынужден был разлеплять их силой.

В церкви, куда он забрел, не шла служба. Внутри было теплее. Здесь он тоже оказался одинок.

Внутреннее убранство церкви было тускло освещено, и Мура приманила россыпь огоньков на композиции у постамента статуи. Это была сцена в яслях. Мур прислонился к скамье и уставился на мать и дитя, на ангелов и любопытный скот, на отца. Потом он издал звук, который сам не смог бы описать, швырнул киянкой в маленький вертеп и отвернулся. Цепляясь за стену, он кое-как сделал с десяток шагов и рухнул на пол, где рыдал и извергал проклятия, пока не уснул.

Его нашли у подножия креста.

* * *

Со времен Мурова детства правосудие сделалось стремительным и упрощенным. Давным-давно чистая масса мировой популяции затопила каждый уголок каждого суда, полностью парализовав их работу, и в конце концов было принято решение избавиться от такого количества волокиты, от которого только можно избавиться, и проводить суды круглосуточно. И поэтому Мур предстал перед ликом Справедливости в десять вечера, через два дня после Рождества.

Суд продлился меньше четверти часа. Мур отказался от адвоката; было зачитано обвинение; он признал свою вину, и судья приговорил его к смерти в газовой камере, не отрывая взгляда от стопки бумаг у себя на столе.

Мур вышел из зала в оцепенении, и его отвели в камеру для последнего ужина; он не помнил, как его съел. Он не имел ни малейшего представления о юридических процессах того года, в котором нашел пристанище. Адвокат Круга выслушал его историю со скучающим лицом, после чего упомянул «символическое наказание» и посоветовал ему отказаться от защиты и попросту «признать свою вину в описанном убийстве». Мур поставил свою подпись под этим признанием. Потом адвокат ушел, и Мур не разговаривал ни с кем, кроме тюремных охранников, до самого суда, да и с ними обменялся лишь несколькими словами, прежде чем сесть на скамью подсудимых. А теперь – получив смертный приговор после признания в убийстве убийцы своей жены – он не мог постичь, что правосудие свершилось. Но, несмотря на это, он ощущал неестественный покой, механически пережевывая заказанную еду. Он не боялся смерти. Он не мог в нее поверить.

Час спустя за ним пришли. Его отвели в маленькую герметичную комнатку с единственным окошком из толстого стекла в верхней части металлической двери. Мур уселся на скамью, и охранники в серой униформе захлопнули за ним дверь.

Спустя показавшееся бесконечным время он услышал, как лопаются капсулы, и почуял запах газа. Тот становился все сильнее.

Наконец он начал кашлять, и дышать огнем, и задыхаться, и кричать, и вспомнил, как она лежала на своем ложе, а в голове у него всплыли ироничные строчки песни, которую пел Ангер во время полета на «Дарте»:

Замышлял ли Ангер ее убийство уже тогда? – подумалось ему. Или оно таилось где-то в его подсознании? Быть может, он почуял, как оно ворочается там, и оттого попросил Мура остаться с ним – чтобы не дать этому свершиться?

Он понял, что никогда этого не узнает, а потом пламя ворвалось в его череп и поглотило мозг.

* * *

Когда Элвин Мур проснулся на белом льне, чувствуя себя очень слабым, голос в наушниках говорил ему: «…пусть это послужит вам уроком».

Мур сорвал с себя наушники жестом, который замышлялся резким, но мышцы отозвались вяло. И все же наушники поддались.

Он открыл глаза и осмотрелся.

Он был либо в лазарете Круга, находившемся на верхних этажах Дворца Сна, либо в аду. Франц Эндрюс, адвокат, который посоветовал ему признать вину, сидел у его постели.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

– О, превосходно! Не хотите в теннис сыграть?

Адвокат бледно улыбнулся.

– Вы успешно оплатили свой долг перед обществом, – объявил он, – посредством процедуры символического наказания.

– А-а, это все объясняет, – съязвил Мур. А потом: – Я не понимаю, почему вообще должен был быть наказан, хоть символически, хоть нет. Этот рифмоплет убил мою жену.

– Он за это заплатит, – сказал Эндрюс.

Мур перекатился на бок и изучил бесстрастное, невыразительное лицо возле своего локтя. Цвет коротко стриженных волос адвоката балансировал где-то на границе между русым и сединой, а взгляд его был непоколебимо трезв.

– Вас не затруднит повторить то, что вы сейчас сказали?

– Нисколько. Я сказал, что он за это заплатит.

– Он не умер?

– Нет, он вполне жив – лежит двумя этажами выше. Его голова должна зажить, прежде чем он предстанет перед судом. Он слишком нездоров для казни.

– Он жив! – сказал Мур. – Жив? Тогда за что, черт побери, казнили меня?

– Ну, вы все-таки его убили, – с некоторым раздражением пояснил Эндрюс. – То, что впоследствии врачи сумели его оживить, не отменяет того факта, что убийство произошло. Для всех подобных случаев и существует символическое наказание. В следующий раз вы подумаете дважды, прежде чем снова так поступить.

Мур попытался встать. У него не вышло.

– Не спешите. Вам придется полежать еще несколько дней, прежде чем вы сможете встать. Вас самого оживили только прошлой ночью.

Мур слабо хохотнул. Потом разразился долгим, долгим смехом. И оборвал его тихим всхлипом.

– Теперь вам получше?

– Конечно, конечно, – хрипло прошептал он. – Чувствую себя на миллион баксов, или какая тут нынче безумная валюта. Какая казнь ждет Ангера за убийство?

– Газ, – ответил адвокат, – такая же, как и вас, если обвинения…

– Символическая или окончательная?

– Символическая, разумеется.

Мур не помнил, что случилось дальше, помнил лишь, как услышал чей-то крик и как врач, которого он прежде не замечал, сделал что-то с его рукой. Он услышал тихое шипение шприца. И уснул.

Проснувшись, он почувствовал себя сильнее и заметил, что стена напротив перечеркнута нахальной полосой солнечного света. Эндрюс как будто и не отходил от него.

Мур молча уставился на адвоката.

– Меня предупреждали, – сказал тот, – что вы ничего не знаете о текущих законах, касающихся подобных вещей. Я не задумался о том, как долго вы пробыли членом Круга. Подобные случаи так редки – собственно говоря, для меня это первое такое дело, – что я по умолчанию полагал, будто вы знаете, что такое символическое наказание, когда беседовал с вами в камере. Приношу свои извинения.

Мур кивнул.

– И еще, – продолжил Эндрюс, – я предполагал, что вы учитываете обстоятельства, при которых мистер Ангер предположительно совершил убийство.

– «Предположительно», черт побери! Я там был. Он вбил ей в сердце кол! – Здесь голос Мура сорвался.

– Это должно было быть прецедентное решение, – сказал Эндрюс, – судить его сейчас за покушение или задержать до проведения операции и предъявить обвинение в убийстве, если она не удастся. А вопрос о содержании его под арестом вызвал бы еще больше проблем – которые, к счастью, разрешило его собственное предложение. Вылечившись, он ляжет на свое ложе и останется в нем, пока не будет точно определена природа его преступления. Он вызвался сделать это по собственной воле, поэтому никакого юридического решения в данном случае принято не было. Таким образом, суд над ним откладывается до тех пор, пока не будут доработаны некоторые хирургические техники…

– Какие еще хирургические техники? – спросил Мур, сев и привалившись к спинке кровати. Впервые с Рождества его ум пришел в состояние полной готовности. Он предчувствовал, что услышит дальше. И сказал всего одно слово: – Объясните.

Эндрюс поерзал на стуле.

– У мистера Ангера, – начал он, – было исключительно поэтическое представление о местонахождении человеческого сердца. Он не попал в его центр, хотя из-за случайного наклона кол прошел через левый желудочек… Если верить врачам, восстановить его будет достаточно просто. К несчастью, из-за того же наклона кол вошел в ее позвоночный столб, – сообщил он, – из-за чего два позвонка разбились и еще несколько треснуло. Судя по всему, спинной мозг разорван…

Мур снова онемел, онемел от осознания, разгоравшегося по мере того, как слова адвоката заполняли воздух между ними.

Конечно же, она не мертва. Но и не жива. Она спит холодным сном. Искра жизни сохранится в ней до тех пор, пока не начнется пробуждение. Тогда, и лишь тогда, она сможет умереть. Если только…

– …осложняющееся ее беременностью и количеством времени, необходимым для того, чтобы поднять температуру ее тела до пригодного для операции уровня, – продолжал между тем Эндрюс.

– Когда ее будут оперировать? – прервал его Мур.

– Пока что они точно сказать не могут, – ответил Эндрюс. – Эту операцию придется разрабатывать специально, поскольку она ставит проблемы, решение которых существует в теории, но не на практике. С любым из факторов сейчас можно справиться, но воздействие остальных нельзя отсрочить на время операции. Вместе взятые, они представляют немалую сложность – для того, чтобы одновременно восстановить сердце, починить позвоночник и спасти ребенка, потребуются новые инструменты и новые техники.

– Как долго ждать? – не отступал Мур.

Эндрюс пожал плечами:

– Они не могут сказать. Месяцы, годы. В нынешнем состоянии ей ничего не угрожает, но…

Мур попросил его уйти, довольно громко, и Эндрюс ушел.

* * *

На следующий день, мучимый головокружением, он встал и отказался возвращаться в койку, пока не увидится с Ангером.

– Он под арестом, – сказал приставленный к нему врач.

– Нет, – ответил Мур. – Вы не адвокат, а с настоящим адвокатом я уже говорил. Официально его возьмут под арест, только когда он пробудится от следующего холодного сна – когда бы это ни случилось.

У него ушло больше часа на то, чтобы добиться разрешения навестить Ангера. Его сопровождали Эндрюс и два медбрата.

– А вы разве не верите в символическое наказание? – ухмыльнулся он в сторону Эндрюса. – Вы ведь знаете, что мне полагается подумать дважды, прежде чем снова так поступить.

Эндрюс отвел взгляд и ничего не ответил.

– В любом случае я слишком слаб, да и молотка у меня под рукой нет.

Они постучались и вошли.

Ангер, с обмотанной белым тюрбаном головой, сидел, опираясь на подушки. На подоконнике лежала закрытая книга. Он смотрел на сад за окном. Потом повернулся к ним.

– Доброе утро, сукин ты сын, – поприветствовал его Мур.

– Пожалуйста, – сказал Ангер.

Мур не знал, что говорить дальше. Он уже выразил все, что чувствовал. Поэтому он подошел к стулу у койки и сел на него. Выудил трубку из кармана халата и завозился с ней, скрывая неловкость. Потом он понял, что не захватил с собой табак. Ни Эндрюс, ни медбратья как будто на них не смотрели.

Он зажал в зубах пустую трубку и поднял глаза к потолку.

– Мне жаль, – сказал Ангер. – Можешь поверить?

– Нет, – ответил Мур.

– Она – будущее, и она твоя, – сказал Ангер. – Я пробил ее сердце колом, но она не умерла по-настоящему. Я слышал, операционные машины разрабатываются прямо сейчас. Врачи починят все, что я сломал, и она будет как новенькая. – Он поморщился и уткнулся взглядом в простыни. – Если это тебя хоть как-то утешит, – продолжил он, – я страдаю и буду страдать дальше. Этого голландца не спасет никакая Сента. Я отправлюсь в будущее в капсуле, с Кругом или без Круга – и умру в незнакомом месте, окруженный чужаками. – Он посмотрел на Мура со слабой улыбкой. Взгляд Мура заставил его снова опустить глаза. – Ее спасут! – убежденно повторил он. – Она проспит до тех пор, пока они не будут абсолютно уверены в технике. И тогда вы вместе сойдете, а я поеду дальше. И больше вы меня не увидите. Я желаю вам счастья. И не буду просить о прощении.

Мур встал.

– Нам больше нечего друг другу сказать. Мы еще поговорим в каком-нибудь будущем году, через день-другой.

Он вышел из палаты, гадая, что еще мог сказать.

* * *

– Перед Кругом – то есть передо мной – поставлен этический вопрос, – сказала Мэри Мод. – К сожалению, поставили его правительственные адвокаты, поэтому с ним нельзя обойтись так же, как с большинством этических вопросов. Он требует ответа.

– Затрагивающего Мура и Ангера? – уточнил Эндрюс.

– Не впрямую. Затрагивающего весь Круг в результате их эскапады.

Она указала на лежащую на столе факс-копию. Эндрюс кивнул.

– «Ибо младенец родился нам», – прочла она, глядя на фото распростершегося в церкви члена Круга. – Передовица этой газетенки обвиняет нас в создании разнообразных душевнобольных – от некрофилов и далее по списку. Есть еще и другое фото – мы до сих пор не знаем, кто его сделал, – вот здесь, на третьей полосе…

– Я его видел.

– Теперь они хотят гарантий, что те, кто вышел из Круга, будут сохранять легкомыслие, не превращаясь в высокопоставленных парий.

– Это случилось впервые – таким образом.

– Конечно, – улыбнулась она, – обычно им хватает такта выждать несколько недель, прежде чем пуститься во все тяжкие… а большинство традиционных проблем с адаптацией, как правило, компенсируется богатством. Но, если верить обвинениям, мы либо отбираем неправильных людей – что абсурдно – либо не оказываем им необходимой помощи, когда они уходят – что глубоко абсурдно. Первое – потому что все собеседования я провожу лично, а второе – потому что невозможно закинуть человека на полстолетия, а то и больше, в будущее и ожидать, что он приземлится на ноги и останется таким же жизнерадостным, как и всегда, какую бы ориентацию ты ему ни обеспечил. Но наши люди показывают себя с лучшей стороны, потому что, как правило, вообще ничего не делают. Однако и Мур, и Ангер были вполне нормальны и не слишком хорошо друг друга знали. Оба следили за тем, как их миры становятся историей, чуть пристальнее обычных членов Круга, и оба ощущали эти перемены весьма остро. Но их проблема была межличностной.

Эндрюс молчал.

– Я имею в виду, что это был банальный случай ревности к женщине – непредсказуемая человеческая переменная. Я не могла предвидеть их конфликта. Меняющиеся времена не имеют к этому никакого отношения. Не правда ли?

Эндрюс не ответил.

– …Таким образом, никакой проблемы не существует, – продолжила она. – Мы не вышвыриваем на улицы Каспаров Хаузеров. Мы просто переносим богатых людей с хорошим вкусом на несколько поколений в будущее – и они неплохо там осваиваются. В единственной на данный момент ошибке повинен мужской антагонизм взаимноподпитывающегося типа, вызванный красивой женщиной. Вот и все. Вы согласны?

– Он думал, что умрет на самом деле… – проговорил Эндрюс. – Мне и в голову не пришло, что он ничего не знает о Мировом законодательстве.

– Мелочи, – отмахнулась она. – Он все еще жив.

– Видели бы вы его лицо, когда он очнулся в Клинике.

– Мне не интересны лица. Я слишком много их перевидала. Сейчас наша проблема в том, что мы должны изобрести проблему, а затем разрешить ее к удовлетворению правительства.

– Мир меняется так быстро, что мне самому приходится чуть ли не ежедневно к нему приспосабливаться. Эти несчастные…

– Некоторые вещи неизменны, – сказала Мэри Мод, – но я вижу, на что вы намекаете. Очень умно. Мы наймем независимую команду психологов, чтобы она провела исследование, которое выявит, что Круг нуждается в дополнительной адаптации, и порекомендовала нам ежегодно отводить один день под терапию. Каждый из них мы будем проводить в новой части света – в не принадлежащих Кругу местах. Множество городов молили нас об этой привилегии. Мы будем проводить эти дни за простыми адаптивными занятиями, встречаться с людьми вне Круга. А по вечерам будет легкий ужин, а затем неформальные, умиротворяющие развлечения и танцы – танцы полезны для души, они снимают напряжение… Уверена, это удовлетворит все заинтересованные стороны. – Сказав это, она улыбнулась.

– Полагаю, вы правы, – ответил Эндрюс.

– Разумеется. После того, как команда психологов выдаст несколько тысяч страниц, вы набросаете пару сотен своих, где обобщите их выводы и придадите им форму резолюции, которую предоставите совету директоров.

Он кивнул.

– Благодарю вас за вашу рекомендацию.

– Обращайтесь. За это мне и платят.

Когда он ушел, Мэри Мод натянула черную перчатку и подкинула в камин очередное полено. Настоящие дрова с каждым годом стоили все дороже, но безымянным обогревателям она не доверяла.

* * *

Прошло три дня, прежде чем Мур пришел в себя достаточно, чтобы снова погрузиться в сон. Когда его чувства притупились от подготовительной инъекции, а глаза закрылись, ему стало интересно, какой инопланетный судный день встретит его по пробуждении. Впрочем, он знал одно: что бы ни принес следующий год, его счета будут в полном порядке.

Он спал, а мир проходил мимо.

Слово Желязны

Желязны признавал, что персонаж Мэри Мод Маллен, викторианской Дуайены Круга, вдохновлен работами Джона Кольера и конкретно рассказом «Вечерняя примула» (см. также послесловие к «Музейному экспонату»). Дуайена напоминает кольеровскую миссис Вандерпант, которая правит странным обществом, обретающимся в универсальном магазине в ночные часы [23].

Желязны использовал в этом рассказе несколько своих ранних стихотворений из сборника «Резец в небе». «Поэзия имела обыкновение прокрадываться в некоторые из тех ранних историй – а когда я нуждался в стихотворении, в моем распоряжении оставались целые стопки, хоть я и выбросил несколько сотен, когда выбрал прозу. Кое-какие из сохранившихся нашли себе место в том или ином рассказе» [24].

Примечания

Теодор Старджон написал: «“Сердце – кладбище” относится к той чудесной категории, которая, возможно, является величайшим даром научной фантастики литературе и человечеству, – историям о “резонансе”, историям типа «если это будет продолжаться», развивающим какой-то элемент текущей реальности и уносящим вас прочь, ко временам и местам, которые вы никогда себе не воображали, потому что не могли; и когда история заканчивается, вы оборачиваетесь и смотрите на развитую ею вещь в ее текущей реальности, делящую с вами этот день и эту планету; и вы знаете, что вам рассказали что-то такое, дали что-то такое, чего у вас прежде не было, и вы никогда уже не посмотрите на этот аспект своего мира прежним взглядом» [25].

В повести Элвин Мур слушает отрывки из поэтического сборника Уэйна Ангера «Резец в небе». В реальности это название сборника стихов, который Желязны отправил на Йельский конкурс молодых поэтов в конце пятидесятых; однако тот не завоевал приза и не был опубликован. Как указано выше, использованные в тексте строки написаны самим Желязны и основаны на стихах из рукописи «Резца в небе».

В течение повести Мур дает Леоте разнообразные характеристики: в девичестве Лилит, в девичестве Лорелея, в девичестве Лахесис, в девичестве Матильда Мейсон, и каждая из них имеет значение. «В девичестве» означает, что названная фамилия является девичьей, однако Лилит – это месопотамская демоница и злая сила в Каббале (Мур характеризует Леоту как зло); Лорелея – рейнская речная дева, которая своими песнями губила рыбаков и матросов (Мур характеризует Леоту как свой злой рок); Лахесис – одна из трех Мойр, которая отмеряла длину нити жизни человека и решала его судьбу (Мур характеризует Леоту как властительницу своей судьбы); Матильда – знаменитая поэтесса, чья связь с композитором Рихардом Вагнером сделала ее его музой и вдохновила его на создание «Тристана и Изольды» (истории о роковой любви – подробности см. в послесловии к «Придающему форму») и «Валькирии» (так в скандинавской мифологии назывались могучие воительницы, отбиравшие для Одина павших воинов) – то есть Мур характеризует Леоту как свою музу. Мейсон – судя по всему, настоящая фамилия Леоты в контексте повести.

Самадхи – состояние глубокой медитации, в котором человек испытывает единение со вселенной. Миопия – близорукость. У Леоты серо-зеленые глаза – частый мотив в творчестве Желязны. Хотя в реальности менее чем два процента людей рождаются с зелеными глазами, как минимум в тридцати двух его романах и рассказах упоминаются зеленые, изумрудные или нефритовые глаза. Кинестезия – ощущение движения или напряжения мышц, связок и суставов. «C’est vrai» в переводе с французского означает «это правда». «Со старой дружбой…» – намек на песню Auld Lang Syne, которую часто поют на празднованиях Нового года [26]. День взятия Бастилии – французский национальный праздник, отмечаемый 14 июля, в годовщину штурма Бастилии в 1789 году. Liberté, Egalité, Fraternité («Свобода, равенство, братство») – лозунг Французской революции, писавшийся на фронтонах общественных зданий в 1880 году и в конечном итоге вписанный во французскую конституцию 1958 года. Fête Nue – праздник, в дословном переводе с французского – «голое празднество». Камелиевый – отсылка к роману Александра Дюма-младшего «Дама с камелиями», трагической истории связи молодого человека с куртизанкой, которая впоследствии умирает от туберкулеза. Афродита – в греческой мифологии богиня красоты, плодородия и плотской любви. «У стокгольмской снежинки было больше шансов уцелеть в Конго» – парафраз выражения «шансов как у снежинки в аду», означающего чрезвычайно маловероятное событие.

«Зеленые акры президентов» – метафора американских бумажных денег. Браковские линии – отсылка к Жоржу Браку, французскому художнику, создавшему кубизм совместно с Пикассо. «Берлиц» – издательство, выпускающее учебники иностранных языков. Восклицание «Excelsior!» («Выше!») предвещает несчастье, потому что отсылает к стихотворению Генри Уордсворта Лонгфелло, в котором сквозь город проходит юноша, несущий хоругвь с лозунгом «Excelsior»; игнорируя все предупреждения, он забирается на гору, и в конце концов его находят «с печатью смерти на челе, в расцвете юной красоты», замерзшего и занесенного снегом, но все еще сжимающего хоругвь в руках. Орхидее в разных странах и контекстах приписывают разные значения: непорочность или идеал; любовь, роскошь и красота; плодовитость и плодородность; сексуальное желание. «Как растут твои цветочки? – Медленно и капризно» – отсылка к детскому стишку Mary, Mary, Quite Contrary.

Микропросопус – отсылка к микровселенной и к девяти из десяти проявлений Бога во вселенной (сфир) в каббалистической концепции. Адам Кадмон – «первоначальный человек» согласно Каббале. Малхут – десятая сфира, расположенная в основании Древа Жизни. Шлераффенлянд – в переводе с немецкого «Земля молока и меда». Элегический – печальный или скорбный. Петля Мебиуса – объект с одной поверхностью и одним краем. «Certainement» в переводе с французского означает «разумеется». Поконо – горный хребет в штате Пенсильвания. В имени Дианы Деметриос объединяются две древнегреческие богини: Диана, богиня охоты, и Деметра, богиня урожая и плодородия. Эйдолон – в древнегреческой философии образ идеального человека или предмета. «Те древние боги, которые появлялись на праздниках равноденствия» – отсылка к мифу об умирающем и возрождающемся боге; контраст бессмертия и самоубийства встречается во многих работах Желязны. Лазарь – человек, которого Иисус вернул из мертвых в Новом Завете. Нирвана – состояние чистого сознания, в котором разум свободен от всех контаминантов, эмоций и раздражителей. «Он был пригоршней праха на ветру Времени…» – отсылка к «Похоронам мертвеца», первой части «Бесплодной земли» Т. С. Элиота. Панацея – мифическое лекарство от всех болезней. РС – рассеянный склероз, заболевание нервной системы, при котором двигательные и чувствительные нервы теряют свои миелиновые оболочки (аналог изоляции электрического провода) и перестают функционировать.

Аид – в древнегреческой мифологии ад или подземный мир, место мук и вечного пламени. Альфред, лорд Теннисон – выдающийся поэт девятнадцатого века, современник Мэри Мод. Буддийский взгляд на окружающий мир заключается в том, что все изменчиво и нет ничего статичного или постоянного. Juegos Florales – Цветочные игры, часть Fiesta de la Vendimia Jerezana, испанского осеннего фестиваля, во время которого виноград и жмых (продукт давки винограда) благословляют перед образом святого Генезия из Картахены, покровителя виноделов. Некрофил – человек, испытывающий эротическую одержимость смертью и трупами. Миазмы – опасные или ядовитые испарения. «Бедный Ангер… Я знала его» – парафраз реплики Гамлета «Бедный Йорик…», произнесенной при виде черепа его старого знакомого. «Весело мы поплывем… по синим волнам!» – строчки из песни 1936 года Merrily We Roll Along, больше всего известной как тема серии мультфильмов Warner Brothers «Веселые мелодии» [27]. Симулякры – копии или репрезентации людей или предметов. Кригас – индоевропейское слово, означающее сражения, войны и раздор.

Эмир – вождь, принц или глава государства в некоторых исламских странах. Quo vadis – в переводе с латыни «Камо грядеши?» или «куда идешь?»; знаменитый библейский вопрос, обращенный Петром к Иисусу. Важно заметить, что «Камо грядеши?» – это название знаменитого романа Генрика Сенкевича и нескольких его экранизаций, что предвещает элементы сюжета «Кладбища сердца»: любовный треугольник, смерть от удара в сердце и обретение парой свободы для поисков счастья. Под «Празднеством у Дэви Джонса» подразумевается едва не произошедшая ранее катастрофа, вызванная землетрясением; «рундук Дэви Джонса» – это морское дно и место упокоения утонувших моряков. «Русалка» – располагавшаяся на лондонской улице Чипсайд таверна семнадцатого века, где, как считалось, каждую первую пятницу месяца собирались Шекспир и его коллеги (хотя современные исследователи в этом сомневаются). «Красный лев» в Степни – гостиница-паб в Степни (район лондонского Ист-Энда), за несколько лет до рождения Шекспира превращенная в публичный театр. Кристофер (Кит) Марло – поэт и драматург шекспировской эпохи. Благородные Макбет и Дункан – персонажи шекспировской трагедии «Макбет»; в мавзолее на Красной площади в Москве, рядом с которым отдыхают Мур и Ангер, покоится не Макбет, а Ленин (Ангер потешается над тем, что Мур не знает ни исторических, ни современных реалий: в этом эпизоде повести они посещают праздник в московском дворце имени Ленина). Борис Пастернак – русский поэт и писатель, прежде всего известный романом «Доктор Живаго»; также он перевел на русский язык восемь пьес Шекспира, в том числе «Макбета». Чинват – отсылка к иранской легенде о мосте, тонком и остром, как лезвие кинжала; он разделяет миры живых и мертвых и пройти по нему могут только верные и праведные.

Гинкго – большие деревья с веерообразными листьями; считается, что они существуют с триасового периода, с начала эпохи динозавров. Археоптерикс – вымершая ящероподобная птица конца юрского периода, имевшая зубы и длинный пернатый хвост со множеством позвонков. «Memento mori» – нечто напоминающее человеку, что он смертен. Энтазис – небольшое утолщение колонны, призванное компенсировать иллюзию сужения, порожденную прямотой ее линий. Фраза «Verweile doch, du bist so schön» («Мгновенье, прекрасно ты, продлись, постой» [28]) взята из «Фауста» Гете. Фауст произносит эти слова в старости, когда размышляет о счастье человечества, а не только о своем благополучии. Достигнув счастья, он проиграл бы спор и был бы вынужден отдать свою душу Мефистофелю, но он спасается, предпослав этой фразе слова «Тогда сказал бы я». Под двенадцатой ночью подразумевается не только двенадцатая ночь рождественского сезона (Богоявление), но и пьеса Шекспира «Двенадцатая ночь», что предвещает события «Кладбища сердца»: в пьесе пара потерпевших кораблекрушение близнецов запутывается в карнавальном безумии, где любовью заразиться так же просто, как чумой, поются песни, взрослые люди выставляют себя дураками, желая того, что не могут иметь, а одного персонажа сажают в тюрьму как безумца. Камина, куда его можно было бы бросить, не было – отсылка к русской традиции бросать после тоста опустевшие стаканы о стену или в камин. «Глобус» – название нескольких театров, ассоциирующихся с первыми представлениями шекспировских пьес; первый из них был построен в 1599 году. Карлсбадские пещеры в Нью-Мексико – национальный парк, место, куда каждую весну возвращаются летучие мыши. Первое мая – в Европе праздник, сопровождающийся разнообразными обычаями, включающими коронование Майской королевы и танцы вокруг майского дерева. Дельфы – древнегреческий город, где находился один из оракулов Аполлона. «Доброй ночи, дамы» – оригинальная песня, на основе которой написана «Merrily We Roll Along». Филактический – защищающий от болезней; под «филактическим клинком» может подразумеваться стерилизованный скальпель. «Блюз Сент-Джеймсской больницы» – народная песня о мужчине, который, придя в больницу, узнает, что его возлюбленная умерла; ее исполнял Луи Армстронг. «Апрель жесточайший месяц» – первая строка поэмы Т. С. Элиота «Бесплодная земля».

Пан – в древнегреческой мифологии бог пастушества и скотоводства, традиционно изображаемый в виде человека с козлиными рогами, ушами и ногами; он играет на свирели. Феб – одно из имен Аполлона; у него было множество детей от множества разных женщин. Аттический – греческий или афинский. Херувим – ангельское крылатое дитя с розовыми щеками. «Не тис, а розы, розы…» и «В сплетеньях жара, шума…» – цитаты из погребального стихотворения Мэтью Арнольда «Requiescat». Паросский фарфор – неглазурованный фарфор, напоминающий белый мрамор. Кокоболо – твердое, крепкое дерево, из которого изготавливают рукоятки ножей и мебель. Квебрачо – южноамериканское дерево с твердой древесиной; его кора служит источником танина. Железное дерево – очень твердая тропическая древесина, из которой делаются сваи, киянки, подшипники. «Летучий Голландец» – легендарный корабль-призрак, обреченный вечно скитаться по морям. «Бронзовое кольцо» – желанный трофей или богатство. Святая святых – священная часть храма, куда нет доступа публике; в переносном смысле – любое место, доступное только узкому кругу людей. Сента – героиня «Летучего Голландца» Рихарда Вагнера, которая влюбляется в Голландца, клянется быть ему верна до самой смерти и впоследствии топится – тем самым спасая его, после чего и Сента, и Голландец возносятся на небо. Каспар Хаузер – таинственный беспризорный сирота, обнаруженный в Германии в XIX веке; существовала версия, что он связан с герцогским домом Бадена и брошен семьей, однако он был убит прежде, чем его личность смогли подтвердить.

Примечания переводчиков

Шеллак – природная смола, используемая для изготовления лаков; в тексте используется как замена слова «лоск». «Давай отправимся в Швейцарию и притворимся, что мы стары, или умираем от чего-нибудь романтического» – с большой вероятностью отсылка к роману Томаса Манна «Волшебная гора», действие которого происходит в швейцарском пансионате для больных туберкулезом; «Волшебная гора» была одной из любимых книг Желязны, и аллюзии на нее встречаются во многих его произведениях. Луау – традиционная гавайская вечеринка. «…когда Лондон со своими часами и мостом упал в бездну» – аллюзия на английский детский стишок «London Bridge is Falling Down» («Лондонский мост падает»). Черная нотация – ранний вид принятой в западноевропейской музыке мензуральной нотации, когда ноты писались сплошь черными (в отличие от поздней «белой нотации», когда писцы оставляли внутри изображений нот пустоты). «…не найдется никого, кто повторил бы тот аттический крик, возвестивший о его первой кончине» – аллюзия на приводящийся у Плутарха рассказ о корабле, попавшем в штиль у острова Пакси: раздавшийся с острова таинственный голос велел кормчему, проплывая мимо Палодеса, возвестить о смерти великого бога Пана; исполнив повеление, кормчий услышал стенания множества голосов.