Первые дни у Радомира были тяжёлыми, но Ярослава держалась.

Дядя гонял её с рассвета до заката. Заставлял бегать по лесу с полным мешком камней за плечами — «для выносливости». Учил дышать так, чтобы сердце замедлялось, а сознание прояснялось. Показывал, как складывать пальцы для боевого импульса — простейшего, самого слабого, который даже у начинающих воинов получался с первого раза.

У Ярославы не получалось.

Искры летели куда угодно, только не в цель. Энергия, которую она пыталась собрать в кулаке, растекалась по телу горячей волной, заставляя мышцы дрожать, а кожу — саднить. Филин не слушался. Он появлялся, когда она злилась, когда боялась, когда просто уставала — и исчезал, едва она пыталась позвать его осознанно.

— Ничего, — говорил Радомир, хотя желваки на скулах у него ходили всё чаще. — Привыкнешь. Дар долго спал. Его надо будить постепенно.

Но время шло, а лучше не становилось.

На третий день он попытался научить её ставить щит. Простейший — на пару секунд, от одного удара.

— Закрой глаза. Представь стену. Не кружево, не паутину — стену. Каменную. Толстую. Такую, которую не пробить.

Она закрыла глаза. Представила. Даже почувствовала — холод камня, его тяжесть. Но когда Радомир ударил по ней учебным импульсом — лёгким, едва ощутимым, — щит рассыпался, как сухая глина. А филин сорвался с ветки и ринулся на Радомира.

Дядя успел пригнуться. Когтистая тень пронеслась над его головой, ударила в ствол сосны, оставив три глубокие борозды на коре. Филин развернулся, заложил круг и исчез, растворившись в сумерках.

Радомир выпрямился. Потёр плечо — старая рана, наверное, давала о себе знать.

— Плохо, — сказал он. — Очень плохо.

— Я не хотела, — прошептала Ярослава.

— Знаю, что не хотела. В том-то и дело. Ты не хочешь, а он атакует. Значит, ты вообще его не контролируешь. Он контролирует тебя.

Она смотрела на царапины на сосновой коре — глубокие, рваные, как будто зверь прошёлся. Представляла, что было бы, если бы Радомир не успел пригнуться.

— Давай ещё раз, — сказала она.

— На сегодня хватит. — Он повернулся и пошёл к сторожке. — Завтра продолжим.

Но «завтра» стало только хуже.

На четвёртый день Ярослава пошла в деревню. Закончились травы для отвара, который Радомир пил от боли в повреждённой руке. Да и самой нужно было развеяться — четыре дня в лесу, среди сосен и мха, без единого человеческого лица, начинали давить на нервы.

Она шла знакомой тропой. Утро было ясным, холодным, птицы пересвистывались в ветвях. Где-то в вышине, она знала, парил филин — теперь он почти всегда был рядом, невидимый, но ощутимый, как тень на периферии зрения.

В деревне было тихо. У колодца бабы набирали воду. У кузни стучал молот — Добрыня работал. Ярослава накинула капюшон, чтобы не привлекать лишнего внимания. После совета прошло всего ничего, и она знала: слухи уже поползли.

Она успела дойти до лавки травницы — старой Ефимии, которая держала снадобья и не задавала лишних вопросов, — когда дорогу ей заступил Игнат.

Сын мельника. Здоровенный парень с бычьей шеей и маленькими, заплывшими глазками. От него разило брагой за три шага. Он был пьян — в такое-то утро, — и вид у него был весёлый и злой одновременно.

— Гляньте-ка, — осклабился он, раскинув руки и загораживая проход. — Сама Белозерова пожаловала! Та, что с филином! Ведьма лесная!

Бабы у колодца обернулись. Кто-то ахнул. Кто-то схватился за оберег.

— Отойди, Игнат, — сказала Ярослава.

— А то что? — он шагнул ближе. — Филина своего позовёшь? Давай, зови! Пусть все увидят, какая ты тварь!

Он схватил её за руку. Не сильно, не грубо — пьяно, по-дурацки, как хватают девку в хороводе. Без злобы. Без угрозы.

Но филин этого не понял.

Тень рухнула с неба быстрее, чем Ярослава успела вдохнуть. Крылья ударили по воздуху, подняв облако пыли. Когти полоснули Игната по лицу — раз, другой. Брызнула кровь. Игнат заорал, закрывая лицо руками, упал на колени.

— Убери! Убери её! Ведьма! Убьёт!

Ярослава отшатнулась. Внутри всё похолодело. Филин кружил над площадью, огромный, чёрный, с горящими янтарными глазами, и вид у него был такой, словно он только разогревался.

— Стой! — крикнула она. — Хватит!

Он не слушался. Спикировал снова, целя в скорчившегося на земле Игната.

И тогда между ними встал Мирослав.

Она не видела, откуда он появился. Просто в один миг площадь была пуста, а в следующий — он уже стоял над Игнатом, выставив перед собой раскрытую ладонь. С его пальцев сорвался серебристый импульс — не боевой, скорее щитовой, — и филин, налетев на него, отпрянул, закружил растерянно и растаял в воздухе.

Тишина. Только всхлипы Игната и шёпот баб у колодца.

Мирослав опустил руку. Повернулся к Ярославе. Лицо у него было спокойное, но глаза — холодные, как зимнее небо.

— Вы его не контролируете, — сказал он.

Это был не вопрос.

— Я знаю, — прошептала она.

— Он мог убить его. — Мирослав кивнул на Игната, которому уже помогала подняться жена мельника. — Понимаете? Убить. За то, что тот схватил вас за руку.

— Я не хотела…

— Я знаю, что не хотели. Но он — часть вас. И если вы не научитесь им управлять, он убьёт снова. И в следующий раз это будет не пьяный дурак. Это будет кто-то, кто вам дорог.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом повернулся и пошёл прочь — разгонять толпу, успокаивать баб, проверять, насколько серьёзно ранен Игнат.

А Ярослава стояла посреди площади и чувствовала, как внутри что-то умирает.

В сторожку она вернулась затемно. Радомир сидел у печи, чинил упряжь. Поднял голову, глянул на её лицо — и всё понял.

— Рассказывай.

Она рассказала. Про Игната. Про филина. Про Мирослава, который встал между ними и остановил кровопролитие. Про то, как бабы у колодца крестились и плевали через плечо. Про кровь на утоптанной земле.

Радомир выслушал молча. Потом отложил упряжь и потёр переносицу.

— Я думал, у нас больше времени, — сказал он. — Думал, дар будет просыпаться медленно. Постепенно. Но он не просыпается. Он уже давно не спит.

— И что делать?

— Учить дальше. Другого пути нет.

— А если не выйдет? — она подняла на него глаза. — Если я не смогу?

— Тогда дар придётся заблокировать, — сказал он просто.

Ярослава долго молчала.

— Бабка-старейшина предлагала то же самое.

— Знаю.

— Ты считаешь, она была права?

— Я считаю, — сказал Радомир медленно, — что бывают случаи, когда блокировка — не поражение. А милосердие. Но решать тебе.

Он поднялся и вышел — проверить силки. Ярослава осталась одна.

Решение пришло не сразу.

Она сидела у печи, смотрела в огонь и думала. Думала об Игнате, который теперь, возможно, на всю жизнь останется со шрамами. О Мирославе, который едва не убил её филина — а мог бы и убить, если бы захотел. О Радомире с его шрамами через всё лицо. О Добрыне, которому она сказала «не ходи за мной», потому что боялась за него. О Милане.

Она могла бы ранить любого из них. Могла бы убить. И даже не успеть понять, что случилось.

Бабка была права. Дар слишком опасен. Она не контролирует его. И неизвестно, сможет ли когда-нибудь.

А если не сможет — кто пострадает следующим?

Ответ пришёл под утро, когда небо за окном начало сереть. Ярослава поднялась, накинула плащ и тихо, чтобы не разбудить Радомира, выскользнула из сторожки. Путь её лежал к терему.

Не в сам терем — туда дорога была закрыта. К старой бане на задворках, где бабка-старейшина хранила свои травы и снадобья. Ярослава знала это место с детства: маленькая пристройка, куда запрещалось заходить под страхом наказания. Там пахло сушёной полынью, мёдом и чем-то горьким, незнакомым.

Она вошла, когда небо только начинало светлеть. В пристройке было темно. На полках стояли глиняные горшочки с мазями, пучки трав, мешочки с кореньями. Ярослава не знала точно, что искать. Но бабка однажды при ней говорила про «блокирующий настой». Семь трав, собранных в новолуние, настоянных на ключевой воде. Три капли — и дар засыпает. Не навсегда. Но надолго.

Она перебирала склянки, пока не нашла ту, что была подписана корявым бабкиным почерком: «Сон-трава. Блокировка. Не боле трёх капель».

Сунула склянку в карман и выскользнула обратно.

Первую ночь она не спала.

Сидела у печи, глядя в огонь, и прислушивалась к себе. Филин молчал. Настойка, которую она приняла перед закатом — ровно три капли, как велела надпись, — начала действовать. Дар внутри неё сжался, затих. Тяжесть, которая давила на плечи последние недели, отступила.

Стало легко. И пусто.

— Получилось, — прошептала она. И заплакала.

Потому что вместе с даром ушло что-то ещё. Что-то важное. Что-то, что она только начала узнавать. Себя.

Вторую ночь она тоже не спала. Боялась, что во сне филин вернётся. Боялась, что настойка перестанет действовать. Боялась, что никогда больше не почувствует его присутствия — и одновременно боялась, что почувствует.

На третью ночь Радомир заметил.

— Ты что творишь? — спросил он, глядя на её осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами.

— Ничего.

— Врёшь. Ты не спишь третьи сутки. И дар… — он прищурился, потянул носом воздух. — Дара нет. Ты его заблокировала?

— Да.

— Чем?

— Бабкиной настойкой.

Он выругался сквозь зубы.

— Глупая девчонка. Ты понимаешь, что ты сделала?

— Понимаю, — сказала она. — Я защитила вас. Тебя. Милану. Добрыню. Всех.

— Ты не защитила. Ты спряталась. — Он прошёлся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. — Блокировка — это временная мера. Дар сильнее любой настойки. Он вернётся. И когда это случится, он будет зол.

— Я справлюсь.

— Ты не справишься! — он остановился напротив неё. — Ты не спишь, не ешь, травишь себя зельями. Ты себя убьёшь раньше, чем дар проснётся.

— Значит, так тому и быть.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом махнул рукой и вышел.

На четвёртую ночь она увидела его.

Спать не могла — даже если бы хотела, тело уже забыло, как это делается. Сидела у окна, смотрела на тёмный лес. Луна пряталась за тучами. В сторожке было тихо — Радомир спал на лавке, отвернувшись к стене.

А потом она его увидела.

Он стоял на опушке, прямо напротив окна. Огромный. Тёмный. Сгорбленный, как человек, но шире в плечах, чем любой человек. И глаза его горели. Два янтарных огонька в темноте, не мигая, смотрели прямо на неё.

Ярослава замерла. Сердце пропустило удар.

Он не должен был прийти. Настойка должна была его усыпить. Но он стоял там — не во сне, не на границе яви и дрёмы, а наяву, на расстоянии вытянутой руки, за тонким стеклом.

— Уходи, — прошептала она. — Уходи. Тебя нет.

Филин не двинулся. Только медленно, как во сне, наклонил голову набок. И ухнул.

Стекла дрогнули. С печной трубы посыпалась сажа. Радомир проснулся, вскочил, схватился за нож.

— Что такое?..

И тут филин ударил в окно.

Не клювом. Не когтями. Всем телом — огромной тёмной массой, которая вдруг перестала быть тенью и стала плотью. Рама треснула. Стекло брызнуло осколками. Холодный ветер ворвался в дом.

Ярослава закричала.

Схватила со стола подсвечник — тяжёлый, медный — и швырнула в окно. Филин отпрянул. Тень его мелькнула за разбитым стеклом и исчезла.

Тишина. Только ветер свистит в пустой раме и осколки хрустят под ногами.

Радомир стоял с ножом в руке. Дышал тяжело. Посмотрел на Ярославу.

— Он не уходит, — сказал он. — Видишь? Блокировка не работает. Ты его злишь.

— Я не знаю, что делать, — прошептала она.

— Я знаю, — он убрал нож. — Прекрати травиться. И начни учиться по-настоящему. Без страха. Без жалости к себе. Иначе он убьёт тебя.

Она не ответила. Только смотрела на разбитое окно, за которым в темноте снова загорелись два янтарных огня.

На следующий день в сторожку пришла Милана.

Она явилась без предупреждения — запыхавшаяся, с корзинкой трав и решимостью на лице. Оглядела разбитое окно, заткнутое тряпьём, Радомира с мрачным лицом и Ярославу — бледную, с чёрными кругами под глазами, дрожащими руками.

— Та-а-ак, — сказала она, ставя корзинку на лавку. — И давно это у вас?

— Четвёртый день, — буркнул Радомир.

— Четвёртый день! — всплеснула руками Милана. — И вы мне даже весточку не прислали? Слава, ты на себя посмотри! Ты на покойницу похожа!

Ярослава молчала. Сил спорить не было.

— Ты что, совсем не спишь? — Милана взяла её за подбородок, заглянула в глаза. — И настойкой травишься? Сон-травой?

— Откуда ты…

— Я ведунья, Слава. Я такие вещи за версту чую. — Она отпустила её и сердито поджала губы. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Блокировка — это не выход. Это отсрочка. Филин — часть тебя. Ты не можешь его усыпить навсегда. Он вернётся — и будет хуже. Ты же сама видела.

— А что мне делать? — Ярослава подняла на неё измученные, красные глаза. — Учиться не получается. Контролировать — не выходит. Сегодня он напал на пьяного дурака, а завтра — на тебя. Или на Добрыню. Или на Радомира. Я не хочу, чтобы вы пострадали.

— А я не хочу, чтобы ты пострадала, — сказала Милана. — Ты моя подруга. Единственная. Я тебя никому не отдам — ни филину, ни бабке твоей с её настойками. Но ты должна перестать бояться.

— Я не боюсь.

— Боишься. — Милана взяла её за руку, сжала крепко. — Ты боишься своего дара. Боишься навредить. Боишься, что не справишься. И этот страх только раззадоривает филина. Он же питается твоими эмоциями, Слава. Чем больше ты боишься, тем он сильнее.

Ярослава молчала.

— Ты должна принять его, — продолжала Милана. — Не бороться. Не блокировать. Принять. Как часть себя. Он — это ты. И пока ты не перестанешь с ним воевать, он будет воевать с тобой.

— Это всё слова, — сказал Радомир из своего угла. — Красивые слова. А на деле нужно учиться. Долго. Трудно. До кровавого пота.

— Вот и учи, — отрезала Милана. — А ты, — она повернулась к Ярославе, — прекращай пить эту гадость. И спать ложись. Прямо сейчас. Я посижу рядом. Если филин появится — разбужу.

Ярослава хотела возразить, но сил не было. Она позволила Милане уложить себя на лавку, укрыть тулупом. Веки налились свинцом. Последнее, что она видела, — Милана, которая сидела рядом и перебирала какие-то травы, и Радомир, задумчиво глядевший в темноту за разбитым окном.