Радомир разбудил её затемно.

— Вставай. Хватит спать. Сегодня начнём по-настоящему.

Ярослава открыла глаза. За окном ещё даже не серело. В печи едва теплились угли. Она села на лавке, поёжилась от холода. Тело после трёх дней в лесу всё ещё ныло, синяк на скуле побледнел, но не прошёл, царапины на руке затянулись тонкой корочкой.

— Куда мы в такую рань?

— На поляну, — Радомир уже натягивал тулуп. — Там места больше. И камней меньше. Сегодня будет больно.

— Ты это уже говорил.

— И скажу ещё не раз. — Он бросил ей кусок хлеба и флягу с водой. — Ешь. Энергия понадобится.

Ярослава наскоро перекусила, накинула тулуп, затянула пояс. Вышла следом за дядей в серый предрассветный сумрак. Лес был тихим и холодным. Под ногами хрустел иней. Ветки сосен, прихваченные морозцем, казались стеклянными. Дышать было трудно — воздух обжигал горло. Но Ярослава не жаловалась. Она знала: начинается то, ради чего она сюда пришла.

Поляна, на которую привёл её Радомир, была скрыта от посторонних глаз густым ельником. Круглое, ровное пространство шагов тридцать в поперечнике, окружённое старыми соснами. Земля здесь была утоптана — видимо, дядя тренировался тут сам. В центре поляны стоял вкопанный деревянный столб с грубо вырезанным подобием человеческой фигуры. Чучело. Всё в зарубках и следах от когтей.

— Это Горыня, — сказал Радомир, кивнув на столб. — Мой старый товарищ. Он, правда, не разговаривает, но удары держит хорошо. Встань напротив него.

Ярослава встала. Чучело скалилось вырезанным ртом. В деревянной груди торчали старые стрелы.

— Сегодня ты научишься не атаковать, а защищаться, — сказал Радомир. — Твой филин — отличное оружие нападения. Он быстр, силён и бьёт насмерть. Но есть проблема.

— Какая?

— Он атакует всегда. Понимаешь? Всегда. Когда ты злишься — атакует. Когда боишься — атакует. Когда тебе больно — атакует. Он не умеет ждать. Не умеет терпеть. Не умеет выбирать момент. А в настоящем бою это важнее, чем сила удара.

Ярослава кивнула. Она помнила Игната на площади — пьяного дурака, который просто схватил её за руку. Филин едва не убил его. Не потому, что тот был опасен. Просто потому, что филин не различал угрозу и случайность.

— Я хочу, чтобы ты научилась его удерживать, — продолжил Радомир. — Даже когда страшно. Даже когда больно. Даже когда всё внутри орёт: «Бей!» Ты должна сказать: «Нет. Не сейчас». Поняла?

— Поняла.

— Сейчас проверим.

Он отошёл на несколько шагов, размял плечи, хрустнул шеей. А потом без предупреждения ударил.

Не рукой — магией. Лёгкий, почти невидимый импульс сорвался с его пальцев и толкнул Ярославу в грудь. Она отшатнулась, но устояла. Внутри мгновенно вспыхнула горячая волна — знакомая, рефлекторная, требующая выхода.

— Не пускай! — рявкнул Радомир. — Держи!

Она сжала кулаки. Сцепила зубы. Искры на кончиках пальцев вспыхнули и погасли. Филин рванулся изнутри — она физически почувствовала, как он расправляет крылья где-то под сердцем, — но она удержала его. Усилием воли. Злостью, направленной не вовне, а внутрь.

— Хорошо, — сказал Радомир. — Ещё.

Второй импульс был сильнее. Он ударил её в плечо, разворачивая боком. Ярослава вскрикнула — не столько от боли, сколько от неожиданности. Филин внутри забился, как пойманная птица. Она почувствовала его ярость — такую же горячую, как её собственная. Он хотел вырваться. Хотел ударить в ответ.

— Не смей! — прошептала она, обращаясь не к Радомиру, а к нему. — Не сейчас. Я сказала — не сейчас!

И филин послушался. Не сразу — с трудом, с дрожью, словно упираясь всеми когтями. Но послушался.

Радомир опустил руку. Прищурился.

— Молодец. А теперь будет по-настоящему.

Он начал двигаться.

Это не было похоже на тренировку — скорее на танец. Странный, жестокий танец, в котором один партнёр постоянно атаковал, а другой только защищался. Радомир кружил вокруг неё, нанося удары — то рукой, то импульсом, то древком учебного посоха, который он подобрал с земли. Ярослава уворачивалась, закрывалась, отступала. И каждую секунду внутри неё бился филин, требуя выпустить его, дать ему волю, позволить ударить в ответ.

Это было самое трудное — не атаковать. Всё её существо, каждая клетка тела, каждый пробуждённый инстинкт кричали: «Защищайся! Бей!» Но она держала его.

Пропустила удар в плечо — держала. Пропустила подсечку, рухнула на одно колено — держала. Получила посохом по рёбрам, да так, что из глаз посыпались искры, — и всё равно держала.

— Вставай! — рычал Радомир. — Ты что, сдалась?!

Она встала. Шатаясь, сплёвывая кровь из разбитой губы, но встала. И филин внутри неё — она чувствовала это — уже не рвался наружу. Он замер. Ждал. Доверял.

— Хватит, — сказал Радомир, опуская посох.

Он тяжело дышал. На лбу блестел пот, несмотря на холод. Старая рана в плече, видимо, давала о себе знать. Ярослава стояла, уперев руки в колени, и пыталась отдышаться. Рёбра болели. Плечо ныло. Во рту был солёный привкус.

— Ну как? — спросил Радомир.

— Больно, — честно сказала она.

— Это я и обещал. — Он усмехнулся. — Но ты справилась. Ни разу не выпустила филина. Ни разу не ответила. Это хороший знак.

— Я думала, ты учишь меня сражаться, а не терпеть побои.

— Сражаться — это не только бить. Иногда сражаться — это не ударить, когда хочется. — Он подошёл, протянул ей флягу. — Пей.

Она сделала глоток. Вода была ледяной, обжигающей. Отдышалась.

— А теперь представь, — сказал Радомир, — что вместо меня был бы кто-то другой. Тот же Игнат. Или твоя кузина. Или Милана. Если бы ты не удержала филина — ты бы их убила. Понимаешь?

— Понимаю.

— Вот этому я и хочу тебя научить. Не атаковать. А выбирать. Выбирать, когда бить, а когда — нет. Выбирать, кто враг, а кто — просто дурак. Выбирать свою реакцию.

Ярослава вытерла губы рукавом. Посмотрела на свои руки — они дрожали. Но не от слабости. От гордости.

— Я смогла, — сказала она. — Я его удержала.

— Смогла, — подтвердил Радомир. — Но это только начало. Завтра повторим. И послезавтра. И через неделю. Ты должна научиться держать его даже во сне. Даже в беспамятстве. Даже когда будет казаться, что всё кончено.

— Я научусь.

— Знаю. — Он поднял посох и направился обратно к сторожке. — Пошли. Завтрак заслужила.

Они вернулись в сторожку, когда солнце уже поднялось над лесом. Ярослава едва волочила ноги. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах. Но на душе было странно легко.

Она умылась ледяной водой из ведра, перевязала разбитую губу. Радомир возился у печи, помешивая кашу. Пахло гречкой и сушёными грибами — запахи детства, терема, дома. Ярослава вдруг поняла, что это место стало ей домом больше, чем отцовский терем когда-либо был.

— Радомир, — сказала она.

— Что?

— А как ты научился его удерживать? Своего филина?

Он помолчал. Потом ответил, не оборачиваясь:

— Никак.

— То есть?

— Я не научился. — Он помешал кашу. — Поэтому и случилось то, что случилось. С Зоряной. Я не смог удержать его, когда было нужно. Ударил. И всю жизнь об этом жалею.

Ярослава смотрела на его сгорбленную спину, на седые волосы, на руку, которая так и не сгибалась до конца. И понимала: он учит её не просто магии. Он учит её тому, чему сам не смог научиться. Тому, что стоило ему всего.

— Ты не виноват, — сказала она.

— Виноват. Но дело не в вине. Дело в том, что я хочу, чтобы ты была лучше меня. Чтобы ты не повторила моих ошибок.

— Не повторю, — сказала она. — Обещаю.

Радомир ничего не ответил. Но ей показалось, что плечи его чуть распрямились.

После завтрака Ярослава вышла на крыльцо подышать. Солнце уже поднялось над лесом, но воздух оставался холодным и колким. Пахло хвоей, дымом и далёким снегом. Она стояла, кутаясь в тулуп, и думала о том, что сказал Радомир.

«Выбирать свою реакцию». «Не ударить, когда хочется». «Понимать, кто враг, а кто — просто дурак».

Она вспомнила Мирослава. Как он стоял между ней и толпой, спокойный и собранный, готовый ко всему, но не нападающий первым. Он не бил её филина, когда тот атаковал Игната, — он просто встал между ними и выставил щит. Он выбрал не атаку. Он выбрал защиту.

Может быть, именно этому её и учит Радомир. Не просто силе. Мудрости.

— Ярослава.

Она вздрогнула. Голос был знакомым, но не Радомира. Обернулась.

Из-за деревьев вышел Добрыня. Раскрасневшийся от быстрой ходьбы, с мешком за плечами. Он улыбался — широко, открыто, как умел только он. При виде его простого, доброго лица у Ярославы потеплело на душе.

— Здравствуй, Добрыня.

— Здравствуй. — Он подошёл ближе, остановился, не решаясь обнять. — Я тебя искал. Радомир сказал, ты теперь тут живёшь. Вот, принёс кое-чего.

Он снял мешок, развязал. Внутри были хлеб, крупа, сушёное мясо и маленький горшочек с мёдом.

— Это от меня. И от мамки. Она велела передать, что молится за тебя. Хоть и боится, но молится.

Ярослава взяла горшочек с мёдом. Коснулась пальцами тёплой глины. Что-то сдавило горло.

— Спасибо. Передай матушке мою благодарность.

— Передам. — Он помялся. — А ещё я хотел сказать… у меня теперь подручный есть. Помнишь странника? Ратмира?

Ярослава насторожилась. Ещё бы она не помнила.

— Помню. Он устроился?

— Да. Работает хорошо, руки золотые. Только… — Добрыня замялся. — Он про тебя всё время спрашивает. Где ты, да как ты, да не нужно ли чего. Я ему говорю: «У неё всё хорошо», — а он не верит. Странный он какой-то.

— Очень странный, — согласилась Ярослава. — Ты будь с ним поосторожнее. Не говори ему лишнего.

— Думаешь, он заодно с теми, кто за тобой охотится?

— Не знаю. Но он появился слишком вовремя.

Добрыня кивнул. Потом вдруг шагнул ближе и взял её за руку.

— Слава. Я волнуюсь за тебя. Ты тут одна, в лесу. Дар этот… Я слышал, что в деревне говорят. Что ты чуть не убила Игната. Что дружинник княжеский тобой интересовался.

Ярослава напряглась.

— Мирослав? Что он спрашивал?

— Да так… — Добрыня отвёл глаза. — Расспрашивал, где ты живёшь. С кем. Чем занимаешься. Я сказал, что ты у дяди, учишься травничеству. Он вроде поверил. Но я не знаю…

— Спасибо, — сказала она. — Ты правильно сделал. Не нужно ему знать правды.

— А какая правда, Слава? — он посмотрел ей прямо в глаза. — Ты мне тоже не рассказываешь.

Ярослава молчала. Она не знала, что ответить.

— Ладно, — сказал он наконец. — Не хочешь — не говори. Я просто… я хочу, чтобы ты знала: я рядом. Если что — позови. Приду.

— Знаю. — Она сжала его пальцы. — Ты хороший, Добрыня. Самый лучший.

Он улыбнулся — всё той же грустной, понимающей улыбкой. И ушёл, растворился между соснами.

Ярослава стояла на крыльце и смотрела ему вслед. Потом вдруг почувствовала, как тень за спиной чуть шевельнулась. Филин.

— Тоже его любишь, да? — спросила она тихо.

Тень потеплела.

Вечером, когда стемнело, Ярослава сидела у печи и перебирала в пальцах браслет, подаренный Мирославом. Кожаный, с металлическими вставками. Она носила его не снимая.

Радомир, дремавший на лавке, приоткрыл один глаз.

— Что, думаешь о дружиннике?

— С чего ты взял?

— С того, что ты этот браслет гладишь, как кошка котёнка.

Ярослава смутилась, отдёрнула руку.

— Он просто помог мне. На площади. И браслет отдал.

— Помог, браслет отдал, в лесу искал, к Добрыне приходил, расспрашивал. — Радомир хмыкнул. — Этот парень к тебе неровно дышит.

— Я знаю.

— И ты к нему тоже.

Ярослава не ответила. Потому что отрицать было бесполезно.

— Будь осторожна, — сказал Радомир. — Он служит князю. А князю может не понравиться, что в его лесах живёт неучтённый боевой маг. Особенно такой сильный, как ты.

— Он не выдаст.

— Ты уверена?

Она задумалась. Да, уверена. Она видела его глаза — в них не было ни жадности, ни страха, ни желания выслужиться. Только понимание.

— Уверена, — сказала она.

— Ну, смотри. — Радомир закрыл глаза. — А пока что — спать. Завтра снова тренировка. И завтра будет ещё больнее.

Ярослава вздохнула. Но спорить не стала. Она легла на лавку, укрылась тулупом и закрыла глаза.

За окном ухал филин. Её филин. Её сила. Её страж.

И где-то глубоко внутри она чувствовала: завтра будет трудно. Но она справится. Потому что она больше не одна.