Из всех чудес той подземной войны самым тихим и самым страшным была мастерская, в которой мы делали наше из ихнего.

Она стояла в глухом боковом колене, отнесённом подальше от жилых камер, — на случай того, что в ней рано или поздно должно было случиться и случалось, — и в ней день и ночь, при свете коптилок и при дрожащем огоньке, который в любом другом месте я запретил бы держать рядом с тем, что там лежало, работали несколько человек, чьё ремесло было опаснее всякого боя. Они разряжали смерть, чтобы зарядить её заново, нашим именем.

Над всем этим стоял дядюшка Кан — старик ещё прежней, чем Шау, выделки, сухой, с дочерна прокуренными пальцами и с тем особым спокойствием в руках, какое бывает только у тех, кто давно поладил со смертью на «ты» и перестал её бояться, потому что боящиеся в этом ремесле не доживают до седин. До войны он был деревенским кузнецом и литейщиком, лудил котлы и ковал мотыги; война переучила его лить не котлы, а заряды, и ковать не мотыги, а то, чем эти мотыги однажды вернут себе землю. Он встретил меня в мастерской недоверчиво — мастера не любят, когда командир суётся в их ремесло, — но я не стал соваться. Я сел и стал смотреть, как он работает, молча, два дня, и на третий он сам заговорил, потому что мастер чует мастера, как землекоп чует землекопа, а я в его ремесле кое-что понимал из той, другой выучки, и это «кое-что» он во мне разглядел.

Сырьём нам служил враг. Он сам, своими руками, с неба и с пушек, засевал нашу землю тем, из чего мы потом его и били. Не всякая бомба рвётся; не всякий снаряд находит свой взрыв; на каждую сотню сброшенного приходится несколько, что уходят в мягкую рисовую землю целыми и ждут там, тупые, терпеливые, набитые тем, ради чего их и слепили. Эти-то мы и собирали — осторожно, по приметам, выученным кровью, потому что собрать такую — отдельная смертельная наука, — и волокли в мастерскую, и дядюшка Кан с подручными вскрывал их, как вскрывают орех, у которого ядро убивает, и вынимал из них начинку, и переливал её в наше: в фугасы под их грузовики, в мины под их сапог, в заряды, что я закладывал под бетонные плиты их настила. Их сталь становилась нашей. Их тонна, сброшенная, чтобы убить нас, оборачивалась десятком наших малых смертей, расставленных там, где они сами по ней и пройдут. В этом была не только польза. В этом была справедливость такой простоты и чистоты, какой не бывает в большой войне, — мы возвращали им их же металл, грамм за граммом, с процентами.

* * *

Я принёс в мастерскую и своё — то, что ещё оставалось во мне от другой выучки, пока не утекло совсем.

Я научил их вещам, до которых здешняя война дошла бы и сама, но дошла бы годами и кровью, а я отдал их даром, из своей тающей казны знания. Я показал, как из той же начинки и горсти рубленого железа сделать заряд, что бьёт не во все стороны разом, расходуя силу впустую, а узким веером, в одну сторону, — туда, откуда придёт цепь; как поставить такой заряд на тропе так, чтоб он сам не выбирал час, а ждал моей руки на проводе, и рванул тогда, когда в его веер войдёт не дозорный, а середина колонны. Я показал, как развести два заряда на одной тропе так, чтобы первый гнал уцелевших ровно на второй. Дядюшка Кан слушал это, прикрыв глаза, и пальцы его шевелились, повторяя, и под конец он сказал, что воевал тридцать лет и не додумался до простого, а простое-то и есть самое злое, и спросил, где я этому выучился. Я сказал — у тех, кто этим нас и бил. Полуправда; но он принял её, как принимали все, потому что в этой земле не спрашивали родословную у того, чьё ремесло держит свод над головой.

Каждый такой урок я давал, чувствуя, как знание во мне убывает, и торопясь раздать его, пока оно есть. Я был как человек, у которого тает в руке кусок льда в жару: можно сжать кулак и смотреть, как он утекает между пальцев впустую, а можно успеть напоить тех, кто рядом. Я поил. Я выкладывал в мастерскую, и в школу, и в землю всё, что помнил из той жизни, торопливо, без остатка, потому что знал — придёт день, когда я загляну в себя за этим знанием, а там будет пусто, одна тёплая темнота да резиновые сандалии. Пусть лучше оно осядет в чужих умелых руках и переживёт меня, чем истает во мне впустую вместе с Сергеем.

* * *

А цену за это ремесло мастерская платила своей монетой, и однажды при мне заплатила сполна.

Подручный дядюшки Кана, молодой парень с быстрыми, слишком быстрыми руками, торопился — а в этом ремесле торопливость есть тот же самый грех, что и в моём, только наказывают за неё разом и без обжалования. Снаряд, который он вскрывал, оказался с норовом — взрыватель в нём стоял хитрый, чувствительный к сдвигу, не такой, как у тех, что парень вскрывал сотню раз. Я был неподалёку, в соседнем колене, и услышал не взрыв даже — короткий, тугой, сухой удар, от которого качнулось пламя коптилок и осыпалась труха, — и понял прежде, чем добежал. Парня не стало мгновенно, и это, как всегда в таких случаях, было единственной милостью. Дядюшку Кана, стоявшего на шаг дальше и вполоборота, посекло осколком, но он выжил — старая удача мастера, что приучился стоять вполоборота к смерти даже в покое.

Мы прибрали, что осталось, и дядюшка Кан, перевязанный, седой от осыпавшейся на него земли, сел к стене и долго молчал, и я молчал рядом, потому что слова тут были не нужны. А потом он сказал — не мне, в темноту, — что за тридцать лет потерял в мастерских больше учеников, чем иной командир в боях, и что хоронить их тяжелее, потому что они гибнут не от вражеской руки, а от собственной торопливости да от чужого, давно остывшего расчёта, заложенного в эту сталь за океаном инженером, который и не узнает никогда, кого убил. Я слушал и вносил это в свою казну правилом, как вносил всё: торопливость в нашем ремесле — не порок, а смертный грех, и учить надо медленности прежде ловкости, потому что ловкого, но медленного земля держит, а ловкого и торопкого — забирает. Парня этого, чьего имени я даже толком не успел узнать, я внёс отдельно, безымянной строкой, к тем, кому не вёл числа вслух.

Мастерская назавтра работала снова. Иначе было нельзя: пока враг сеял с неба свою сталь, мы должны были обращать её в свою, грамм за граммом, потому что другого металла у нас не было и взять было негде. Дядюшка Кан вскрывал следующий снаряд теми же спокойными прокуренными пальцами, вполоборота к смерти, и учил нового подручного первому, чему сам выучился за тридцать лет: не спеши. Смерть, которую ты разряжаешь, ждала тебя годы в мокрой земле. Подождёт и ещё минуту, пока ты делаешь всё как надо.

* * *

Раз мы взяли большую — авиабомбу в полтонны, ушедшую в рисовую жижу целой и не разорвавшейся, — и то, как мы её брали, я запомнил как отдельный бой, хотя выстрела в нём не было ни одного.

Нашли её мальчишки-пастушки, что пасли буйволов на затопленном поле: торчал из воды ржавый стабилизатор, и буйвол об него чесался, и хорошо ещё, что бомба попалась смирная и не сработала от этой чесотки. Мне доложили, и я пошёл смотреть сам, потому что полтонны их начинки — это богатство, какого мастерская не видала, это заряды на полгода вперёд, это фугасы под их же мосты и базы; бросить такое было всё равно что бросить поле спелого риса. Но взять полтонны, ушедшей в жижу неизвестно с каким взрывателем, — это смерть для всякого, кто возьмётся неумело.

Дядюшка Кан пришёл, поглядел, обошёл, потрогал воду вокруг, послушал что-то, чего я не слышал, и сказал, что брать будем ночью, по холодку, когда земля устоится, и что брать будет он сам, а я с людьми буду только оттаскивать и не сметь торопить. Мы окопали её всю ночь, осторожно, руками, отводя воду, обнажая бок за боком, и старик работал у самого её носа, у взрывателя, своими спокойными прокуренными пальцами, вполоборота, как привык к смерти, и шептал ей что-то, как шепчут норовистой скотине, и я стоял в трёх шагах, держал свет и не дышал, и думал, что вот сейчас, может быть, и кончатся обе мои жизни разом, тихо, без выстрела, от давно остывшего расчёта инженера за океаном, что слепил эту смерть и забыл про неё. Не кончились. К рассвету бомба лежала на катках, обезвреженная, смирная, и дядюшка Кан сел рядом с ней, закурил и сказал, что эта была с характером, но дура, а бывают умные, и вот умную он бы ночью брать не стал, умную он берёт только при свете и на трезвую голову.

Из той полутонны мы потом всю мокрую пору лили заряды, и каждый такой заряд, рвавшийся под их грузовиком или под бортом их вертушки, был куском их же бомбы, вернувшимся к ним обратно. Я любил эту мысль больше, чем следовало. В большой войне справедливости нет — там сильный давит слабого числом и сталью, и нет в этом ни правды, ни расплаты, одна арифметика. А тут, в нашей малой подземной войне, справедливость была, и была она такой чистоты, какой не сыскать наверху: страна за океаном слала сюда тысячи тонн стали, чтобы стереть нас, — и часть этой стали, не разорвавшись, ложилась в нашу землю, и мы поднимали её, и обращали в нашу, и возвращали им, грамм за граммом, под их же колёса. Их завод за океаном работал, сам того не зная, и на нас тоже. Это была единственная справедливость той войны, и я держался за неё, как держатся за немногое чистое посреди грязного.

Дядюшка Кан, докурив над обезвреженной бомбой, сказал мне ещё одно, чего я не забыл. Он сказал, что за тридцать лет привык думать про инженера, который ту или эту смерть слепил, — не со злобой, а так, по-мастеровому, как думает один мастер о работе другого. «Сидит он где-то, — сказал старик, — в чистой комнате, и чертит, и не знает, что я тут, в жиже, по ночам, его работу разбираю и его же работой по нему отвечаю. Мы с ним вдвоём эту войну и делаем, он да я, — он лепит, я переделываю. Только он меня не знает, а я его — по руке, по почерку, по тому, как он взрыватель ставит. Я его лучше знаю, чем он себя». Я слушал и думал, что и у мастерской есть свой Тёрнер за рекой — свой невидимый ровня за океаном, — и что вся эта война соткана из таких незримых пар, мастер против мастера через линию фронта, и что выигрывает её не тот, кто сильнее, а тот, кто дольше не ошибётся. Дядюшка Кан не ошибался тридцать лет. Я молил землю, чтоб не ошибся и в тридцать первый.

* * *

Из всего, что я отдал мастерской из своей тающей казны знания, было одно, что я отдавал дольше и тяжелее прочего, потому что знал его силу и боялся её, — заряд, бьющий направленным веером готовых осколков, который в той, прошлой жизни звался коротким чужим словом и косил цепь, как коса косит траву.

Я долго не давал его. Я давал мастерской хитрости полегче — как переливать начинку, как ставить заряд под колесо, — а это держал в себе, потому что вещь это была не оборонительная, а истребительная: поставленная на тропе и взятая на провод, она в один удар выкашивала всё, что входило в её веер, рубленым железом, без разбора, наповал. Я знал, что такая вещь, розданная без счёта, обернётся не только против цепи карателей, но и против всякого, кто войдёт в её веер, — и оттого тянул, как тянул с ремеслом молчания, держа горькое лекарство до крайней нужды.

Крайняя нужда настала, когда враг переменил повадку на тропах и стал ходить так, что обычный фугас брал одного-двух, а остальные уходили. Тогда я отдал. Я показал кузнецу, что принял мастерскую после дядюшки Кана, как набить корпус готовым рубленым железом слоями, как залить его начинкой так, чтоб она толкала железо в одну сторону, веером, как поставить заряд на тропе боком, на высоте груди, и взять на длинный провод, чтоб ждал моей руки, а не чужого шага. Кузнец сделал по слову, и мы испытали на пустом — и веер срубленного железа лёг через тропу стеной, на высоте груди, гуще картечи, и я понял, что отдал в эту землю вещь, которая будет косить их цепи, и что назад этого знания уже не заберёшь.

Первый раз я применил её сам, не доверив, — поставил на тропе, по которой шёл их патруль, и взял на провод, и пропустил дозор, и тронул, когда в веер вошла середина. То, что осталось на тропе, я не стану описывать; скажу одно — веер сделал своё, как я знал, что сделает, и сделал страшно, и я, всю войну привыкший к смерти, отвернулся не от жалости к врагу, а от того, что увидел силу, которую сам же выпустил в эту землю из своей утекающей памяти, и понял, что она переживёт меня и будет косить ещё долго после того, как я забуду, что когда-то её знал.

Я отдал эту вещь школе с тем же наказом, с каким отдавал ловушки, только злее: метить, считать, ставить только против цепи и только на провод, никогда не на чужой шаг, потому что вещь, что косит веером, не различает в веере своего и чужого ещё вернее, чем кол под дёрном. Тех, кто поставил бы её лихо, без провода, на нажим, я грозил гнать первыми, потому что такая, поставленная лихо, выкосит свадьбу или похороны, забредшие на тропу, и сделает нас тем, против чего воюем. Кузнец понял; Лан, что вела учёт зубов, взяла на учёт и эти; и веер пошёл в дело по нашей зоне расчётливо, против цепей, и косил цепи, и не косил своих, потому что за ним стояли счёт и совесть, а не азарт.

А по ночам я думал об инженере за океаном, что придумал эту вещь в чистой комнате, — о том, чьё знание я носил в утекающей голове и раздавал теперь в красную глину. Он придумал её, чтоб косить таких, как мои; я обратил её, чтоб косить таких, как он шлёт. Их сталь, их выдумка, их наука — всё это, попав в нашу землю, оборачивалось против них же, грамм за граммом, выдумка за выдумкой. В этом была та справедливость, которую я любил, и тот ужас, которого я не любил: я делал войну страшнее, отдавая ей то, что знал, и не мог не отдавать, потому что не отдать значило дать врагу косить нас, а нам его — нет. Я выбрал отдать. И веер срубленного железа, лёгший через тропу, был ценой этого выбора, и я платил её, отвернувшись, но не дрогнув, потому что командир, что дрогнет над веером, проиграет тому, кто над веером не дрогнет, а над веером не дрогнет именно тот, против кого я воевал.

* * *

Когда дядюшку Кана взяла лихорадка и мастерскую принял кузнец, вынутый из лагеря, я увидел воочию, как ремесло переживает мастера, — и это было то же, что я строил в школе, только в литье смерти из чужой стали.

Кузнец принял мастерскую не пустым — Кан успел отдать ему всё, что знал, за те месяцы, что они работали бок о бок, отдать не из страха близкой смерти, а по той мастеровой привычке передавать, какая есть у всякого настоящего мастера и какой не было бы, держи он науку при себе. Кан учил кузнеца так же, как я учил школу, как Шау учил землекопов, как старик-учитель учил детей буквам, — будто завтра его не будет, и оттого послезавтра нашёлся тот, кто встал вместо него. И когда Кана не стало, мастерская не встала: кузнец лил заряды теми же спокойными приёмами, вполоборота к смерти, и учил уже своего подручного первому, чему выучился у Кана, — не спеши, — и цепь эта, мастер за мастером, шла дальше, не прервавшись со смертью звена.

Я понял, глядя на это, что вся та земля держалась такими цепями — не людьми, а цепями людей, передающих ремесло из рук в руки, так что смерть звена не рвала цепи. Цепь землекопов от Шау. Цепь связных от Май. Цепь бойцов от меня. Цепь мастеров от Кана. Цепь грамоты от старика-учителя. Убей любого мастера — цепь не прервётся, потому что мастер успел передать; а успевал он оттого, что в той земле передавать было законом, а держать при себе — позором, неведомым тут себялюбием, какого война не терпела. Они приходили убивать людей, по одному, думая, что, убив довольно, убьют дело. А дело держалось не на людях, а на цепях, и цепи эти были длиннее всякого катка, потому что уходили в прошлое, к тем, кто рыл против французов, и в будущее, к тем, кого ещё не родили.

Кан, умирая в бреду, всё разбирал свой последний снаряд и шептал «не спеши» — и это «не спеши» осталось после него в кузнеце, и в подручном кузнеца, и пошло дальше, ничьё, как пошла моя наука и наука Шау. Я думал тогда, что у нас у всех одна судьба и одно бессмертие: раздаться в цепь, стать ничьим уроком, безымянным «не спеши», что переживёт имя. Кан не оставил памятника и могилы приметной — он лёг в землю, как все, — но всякий раз, как в той земле кто-то вскрывал чужой снаряд не спеша и оттого оставался жив, в нём работал Кан, не зная того, как во мне работал Шау, как в дальней зоне работал я устами того, кто меня не видел. Мы все стали друг в друге, цепью, и в этом было то, чего враг не понимал и не мог понять своей войной, обращённой на людей: что убить человека — не значит убить цепь, и что земля, держащаяся цепями, а не людьми, бессмертна, пока есть кому брать переданное и передавать дальше.

Я внёс Кана в казну щепотью пороха, как уже сказал, и носил его с прочими; но настоящей его могилой была не та щепоть, а каждый заряд, отлитый после него по его науке, и каждое «не спеши», сказанное его выучкой над чужой сталью. Богатые ставят камни с именами. У нас имена не ставили — ставили цепи, и цепь была вернее камня, потому что камень сровняет отвал, а цепь не сровняешь, она в людях, в руках, в безымянном «не спеши». Кан жил в этой цепи, и Шау, и все мастера той земли, и я знал, что и сам буду в ней жить, когда меня не станет, — не именем, имя сотрётся, как стирался во мне Сергей, а уроком, ставшим ничьим и оттого вечным.