Дно у падения всё-таки оказалось, и я нащупал его не разумом, а телом — той ночью, когда выполз из камышей к старому термитнику и понял, что больше падать некуда, а значит, можно отталкиваться.

Нас осталось мало. Я считал по головам, как считают патроны перед долгим боем, бережно и без иллюзий: одиннадцать, что вышли со мной из чёрной воды, да горстка тех, кого каток разметал по дальним норам и кто теперь жался к стенке выкуренных колен порознь, в одиночку да парами, оглохший, потерявший своих, потерявший веру, что своих вообще ещё кто-то соберёт. Дядя Шау держал три лаза на западе с пятью бойцами. Бай отлёживался с осколком в бедре, выковыренным ржавым штыком и присыпанным золой, и злился на бедро, на осколок, на весь белый свет. Май ходила между норами связной нитью, потому что больше связывать эти обрывки было некем. Командира над всем этим не было. Командир был убит, рассеян, утоплен или сломлен — выбирай по вкусу; командира не было, а зона была, и люди в зоне были, и враг, считавший зону мёртвой, был тоже.

Никто меня не назначал. На этой войне вообще мало кто кого назначал бумагой; здесь старшим становился тот, за кем шли, когда переставали идти за прежним. Я не стал ждать, пока районное командование вспомнит, что у него тут была ячейка, и пришлёт нового человека с мандатом и без понятия о здешних ходах. Я просто начал собирать.

Собирал тихо, по-крестьянски, как собирают рассыпанный рис — по зёрнышку, не поднимая шума. Через Май передал по норам: кто жив, тот пусть выйдет к нижнему ярусу под старой плантацией в третью ночь. Не приказом — словом, которое сильнее приказа, когда приказывать некому: что хватит сидеть поодиночке и ждать, пока тебя выкурят, как выкурили восточное колено; что земля ещё держит, что нора ещё ведёт, что есть кому собрать их и вести. Полслова надежды дороже полного приклада, когда люди на дне.

Пришли не все. Пришли четырнадцать. Я смотрел на них в чадном свете плошки — отощавших, в коросте, с воспалёнными от дыма глазами, — и видел четырнадцать выживших — тех, кого каток просеял, как сито: дрянь просыпалась, осталось зерно. С таким зерном можно было работать.

— Будем драться, — сказал я им просто. — Скоро. И первыми.

Кто-то поднял глаза. В этих глазах ещё не было веры, но было то, что я искал, — голодное желание, чтобы кто-то взял и сказал им, что делать. Я и сказал.

* * *

Бить я решил туда, где нас меньше всего ждали, — а ждали нас теперь нигде, потому что Тёрнер доложил наверх, что зона выпотрошена, и сам, должно быть, в это поверил. Когда враг хоронит тебя раньше срока, он расслабляет руку. Вот эту расслабленную руку я и наметил рубить.

Справка моя к тому времени высохла досуха. Тот ворох из будущего, что грел меня первые месяцы, что подсказывал, где сядут вертушки и как пойдёт большое прочёсывание, — он истончился, расползся, как намокшая бумага, и я давно уже не доставал из него ничего годного. Месяц назад это пугало меня. Теперь — нет. Потому что вместо тающей справки у меня осталось то, чего отнять было нельзя: ремесло. Оно говорило ясней любой справки, без дат и без пророчеств, одними углами да дистанциями.

Я взял Май и две ночи сам лазал смотреть. Не с чьих-то слов — выползал к самой дороге на брюхе, мерил дистанции своим глазом. Командир, который не видел тропы, кладёт людей вслепую, а класть их вслепую я отвык в той ещё жизни. Мы лежали в слоновьей траве над грунтовкой, что шла от поста ARVN к деревне Анфу, и я считал. По этой дороге раз в три дня ходила колонна снабжения к выносному посту — две машины да полугусеничный с пулемётом в кузове, при них десяток сайгонцев и, через раз, двое советников, длинных, в американской пятнистой ткани, с винтовками, которых у нас не водилось. Колонна шла нагло, среди бела дня, не таясь: водитель головной курил, выставив локоть из кабины.

Место я выбрал на дамбе. Дамба — это насыпь между залитых полей, узкая, машине с неё не съехать, человеку с неё не спрыгнуть иначе как в открытую воду, под пули. Идеальный мешок: вошли — и деваться некуда. Я лежал, смотрел на эту дамбу и видел не межу, а схему огня: сюда фугас, под третий столбик, где грунт держит заряд; отсюда достанет труба Бая; здесь ляжет Май с карабином, по головам, по тем, кто очухается и попробует командовать; а вот по этой канаве слева мы и стечём вниз, в лаз, когда сверху придёт ответ, — а ответ придёт, ответ всегда приходит, вопрос только, успеешь ли ты к тому часу стать землёй.

Фугас собрали из старого знакомца — из американской же бомбы, что когда-то легла в поле и не разорвалась, подарок неба, который мы выкопали, обезвредили взрыватель и вложили свой, самодельный, на батарейке от трофейного фонаря и двух проводках. По всем правилам, какие я знал, сапёра за этакое гнали бы из ремесла взашей; здесь это была лучшая взрывчатка, какая у нас имелась, и заряжал её я сам, никому не доверив, потому что руки помнили счёт проводкам и контактам, а цена ошибки тут — полтонны тротила.

— Зароешь так, чтоб било вверх и вперёд, веером, — сказал я Баю, когда тащили заряд в темноте. — В кузов, в людей. Не в железо. Железо нам ни к чему.

— В людей так в людей, — отозвался Бай, припадая на больную ногу и скалясь щербатым ртом. — Командир сказал — в людей. Жаль, я их не спросил, согласны ли.

— В тоннеле доскалишься, — сказал я. — Дотащи сначала.

Он дотащил. Они у меня все дотащили — четырнадцать отобранных ситом, по местам, в землю, в траву, в тишину перед рассветом. Я прошёл по цепи последний раз, проверил каждого, как проверяют узлы перед спуском в пропасть, и лёг сам к подрывной машинке, и стал ждать колонну, и в этом ожидании, какого не помнил уже которую неделю, мне было спокойно. Не от веры в победу. От того, что снова делал своё дело и делал его правильно.

* * *

Колонна вышла на дамбу в седьмом часу.

Я дал ей втянуться. Всю. До отставшего полугусеничного.

Головная поравнялась с третьим столбиком.

Я свёл провода.

Дамбу подбросило. Землю, воду, железо — вверх стеной. Грузовик встал на дыбы и переломился. Кузов с людьми распахнуло изнутри, веером, — ровно так, под этот разлёт, я и закладывал заряд. Куски летели по дуге. Оторванную руку швырнуло в залитое поле, и она ушла под воду, оставив круг.

— Бай! — крикнул я.

Труба кашлянула. Граната ушла в полугусеничный. Пулемёт в кузове замолчал вместе с расчётом — обугленные, скрюченные, там, где секунду назад были люди.

— Бей! — И мы ударили из травы.

Коротко. По одному. Каждому выстрелу — своя цель, ни одного в белый свет: это вколачивалось в них неделями.

Сайгонцы посыпались с дамбы в воду. В воде их и взяли. Май с фланга не торопилась — ждала, пока поднимут голову, кто закричит, кто попробует сбить уцелевших в кулак и огрызнуться. Карабин у неё не частил: по разу на каждого. Голова — взмах — следующий.

Один советник уцелел в первый миг. Длинный, он скатился за переломленный грузовик и огрызался оттуда из своей винтовки, грамотно, короткими. Профессионал. Я узнавал руку — не Тёрнера, но школы Тёрнера.

— Гранату, — сказал я ближнему.

Граната легла за грузовик. Хлопок. Винтовка смолкла.

Минута. Всё заняло минуту.

На дамбе горело железо и лежали люди — кто целым, кто частью. Дым стелился над водой. Тот, кто ещё хрипел, скоро затих.

— В землю, — сказал я. — Всё. Уходим.

Мы стекли в канаву, как вода уходит в песок, прежде чем небо опомнилось и прислало вертушки на пустую, дымящую дамбу с одним только мёртвым железом и мёртвыми людьми. Вертушки молотили воздух над голой дамбой, утюжили пустоту — нас там уже не было. Поздно. Мы были под ними, в трёх метрах глины, и Бай, припадая на ногу в тесном лазу, всё-таки досказал свою байку, и я в этот раз не велел ему замолчать.

* * *

Наутро по зоне пошёл слух, и слух этот был обо мне, только меня в нём не было.

В нём был призрак. Кто-то безымянный, кто поднялся из мёртвых, выкуренных, утопленных нор, которые сам враг похоронил, и в одну зорю стёр колонну на дамбе у Анфу — всю, без остатка, с советниками, с пулемётом, — и сгинул, не оставив ни тела, ни следа, ни имени. Крестьяне в деревнях шептали, что Кути не отдала своих мёртвых, что земля сама встала за себя. Бойцы по норам выпрямляли спины. То, что вчера было горсткой сломленных по одному, за одну ночь снова стало силой, у которой есть свои мёртвые, своя дамба и свой кто-то, кто ведёт. Имени у этого кого-то не было. Был призрак Кути.

Я не поправлял слух. Пусть будет призрак. Призрака не возьмёшь живым на тропе и не сломаешь умелым разговором; призрака не выкуришь дымом и не зальёшь водой, потому что у него нет колена, которое можно выдать. Призрак — это не человек, это страх в чужой голове, а страх в голове врага стоит роты в поле. Пусть враг гадает, кого он хоронил.

Дядя Шау пришёл с запада, как только пала темнота, со своими пятью. Опустился рядом на пятки, выплюнул жвачку бетеля в темноту и долго держал на мне тёмные свои глаза в морщинах.

— Раньше я тебя водил, мальчик, — сказал он наконец и не докончил.

Беспалой своей рукой он тронул меня за плечо, коротко, по-стариковски, как трогают, когда уже всё про себя решили, — и убрал руку. Ветеран, рывший эти норы против французов, когда я ещё не родился ни в той жизни, ни в этой. Этого было довольно. Он не отдал мне ничего, чего у меня уже не было бы по факту, — но дороже мандата из района стоило, что отдал это он.

А по ту сторону реки, на сухой ухоженной базе, этой же ночью не спал ещё один человек.

* * *

Капитан Рэй Тёрнер стоял над картой сектора Кути и катал в углу рта незажжённую спичку.

На карте, у деревни Анфу, лежала свежая пометка — его собственной рукой, утром: колонна снабжения, десять солдат ARVN, двое его людей, советников из его же группы. Уничтожены полностью. Тел собрали не все. Засаду никто не видел до подрыва, и никто не видел после: те, кто это сделал, пропали без следа, словно земля их выпила.

Он две недели назад доложил наверх, что зона выпотрошена. Что после газа и воды сопротивление в треугольнике сломлено и можно снимать давление. Он редко ошибался в таких докладах. Он не любил ошибаться.

Тёрнер провёл пальцем по карте — от Анфу к старой плантации, к реке, к тем коленам, что он сам выкуривал и топил. Почерк он узнал сразу, ещё по сводке: тот же расчётливый, экономный, злой почерк, что водил батальон в рощу и не выпустил, что резал его связные группы умными засадами, что уходил в землю на секунду раньше, чем небо успевало ударить. Тот же. Живой. Он, Тёрнер, копал этот треугольник две недели, заливал, выкуривал, ломал людей по одному — и был уверен, что добрался и до этой руки тоже. А рука дотянулась до его колонны и стёрла её начисто.

— Ты не сдох, — сказал он тихо, спичке, карте, пустому лагерю. — Ну хорошо.

Он не злился. Злость — для тех, кто проигрывает. Он смотрел на пометку у Анфу холодно и почти с уважением, как смотрит охотник на след зверя, которого считал битым, а зверь вышел и задрал собак. И за этим взглядом уже складывалось решение — то самое, ради которого я и накликал на зону всё, что должно было на неё прийти.

Раньше он гонял по треугольнику ARVN с горсткой советников, рейды из Бьенхоа, вертушки на день. Это была мелкая война, война одного охотника против одного призрака. Теперь он снимет трубку и скажет тем, кто над ним, простую вещь, от которой у штабных загораются глаза: зона не мертва, зона смертельна, зона стоит большой операции. Под Сайгоном, в двух шагах от столицы, у врага крепость, которую не берут полумерами. Сюда нужна дивизия. Сюда нужно прийти всерьёз, надолго, всей тушей — встать прямо над их норами и выжечь землю до глины.

Он этого пока не знал — а я знал, потому что это и было то немногое, что ещё держала иссякшая справка: что большое идёт сюда, что встанут базой над тоннелями, что мелкая вольница кончается. Я выиграл эту ночь и эту дамбу — и той же ценой, тем же ударом разбудил то, что спало, и развернул его сюда, на нас.

Тёрнер положил спичку на карту, поверх Анфу, как кладут камень на могилу, которая отказалась держать мертвеца.

— Хорошо, — повторил он. — Теперь по-крупному.